— А по мне так очень натурально, — Эрни подкручивая нос туда и сюда. Весь остаток дня они орали и вопили, пока не поимели документ, с которым все могли жить, хотя Эктор — и гораздо уютнее прочих, даже навязав проекту собственное представление о ярком рабочем названии: «Наркотики — таинство шестидесятых, зло восьмидесятых». Новость попала в отраслевые издания почти одновременно с гребнем паники из-за большого жюри, поэтому удостоилась шапочного обхождения и даже десяти секунд упоминания в «Развлечении вечером» — никаких сомнений, от Эрни и Сида, первыми вывалившимися из желоба на антинаркотическую арену, город смотрелся неплохо. День за днём за небесными писателями вздымались над Шермановыми Дубами «БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ ЭРНИ И СИД» и «ДУРЬ ОСТАВЬ АМЕРИКУ» красным белым и синим, хотя вскоре партизанские элементы стали запускать ракеты, заряженные так, чтобы взрываться буквой В, и нацеленные на букву О, отчего лозунг несколько менял смысл. Эрни и Сид обнаружили, что их теперь снова пускают в такие места, как «Ложа Поло», откуда Сида если не вполне выкатывали колбаской, после того как его замели, то, скажем так, сосиской уж по крайней мере точно. А потом об этом пронюхали люди Рейгана, и эта пара стала слышать свои имена в предвыборных речах.
— Ну… могу сказать только вот штаа… — с отрепетированно смущённым качком головы вечного жеребчика, — если бы в Голливуде быыло побоольше таких, как Сид Настартофф и Эрни Курокман, когда я таам работал… у нас бы не было… в профсоюзахх стоолько кахмунисстов… и мне раббооттать было б намного леххче… — огонёк в глазу. Упёртые леваки промышленности писали в разные издания, где развенчивали Сида и Эрни как штрейкбрехеров, нацистских прихвостней и нео-маккартистских осведомителей, и всё это было правдой, но ни на дюйм не отвлекало их от производства картины, которая, должно быть, думали они, дураки обдолбанные, им обеспечит иммунитет от долгой эпохи тьмы, которую они перед собою уже видели. Город внимал, то задумчиво тоскуя, то жестоко развлекаясь, в зависимости от того, насколько истерически нелепы в тот день бывали новости, мальчонкам, которые торили путь всем прочим. Давайте, ребятки, вперёд.
Банк начал уже пропускать чеки творческого персонала, бронировались номера в мотелях, проверялись карты погоды, собирались бригады, и никто не имел ни малейшего понятия, что, вообще говоря, за кино они должны снимать. Сид и Эрни, оба уже глубоко запуганные Эктором, не осмеливались спрашивать, упираясь лишь в смутные заверения, что звёздным элементом в проекте будет Френези Вратс. Френези же, работая через день в мелком заведении на скверной стороне Федеральной автотрассы, в Мотеле и Казино для Автомобилистов «Супергорбыль Любви Чака», разнося там выпивку, ни сном ни духом не ведала, что за безумие творится во имя её, пока в городе не объявился Эктор. Сразу перед тем, как он позвонил, она краем глаза приметила, что спутанный телефонный провод, сам по себе, точно змея во сне, вдруг медленно и вяло содрогнулся.
Когда оба туда приехали, ни один уже не мог толком вспомнить, почему выбрали клуб «Ла-Гаваньера», в глуби тысячекомнатного курорта-казино, слишком уж близко от аэропорта, обустроенный по мотивам легендарного рая игроков в до-Кастровой Гаване, где дым подлинных «Вуэльта Абахо» из цельных листьев и пары рома «Сантьяго», контрабандой провезённого сквозь долгое эмбарго, мешались с парой десятков марок духов, где оркестр носил кружевные оборки на рукавах, а вокалист в блёстках пел:
Глубоко загорелые клиенты в смутно белых тропических костюмах, соломенных шляпах, сдвинутых на затылки, похотливо танцевали с жаркоглазыми красотками на шпильках и в ярких цветастых платьях в обтяг, а за бурлящими мазками огненных и попугайских красок, зловещие созданья, между ними кочуют завёрнутые предметы необычных форм, приобретённые в тенях. Все они были яппи на тематической экскурсии, из таких краёв, как Торрэнс и Ресида.