Рука замирает на середине мазка. Боже, я не позволяла себе по-настоящему думать об этом слове с тех пор, как он умер. Самоубийство. Отец покончил с собой, и я смотрела на это.
Тонкая палитра выскальзывает у меня из пальцев, а затем кисть опрокидывается вслед за ней. Краска разлетается по деревянному полу, забрызгивая босые ноги и штаны для йоги, и затрагивает незаконченный холст и тканый коврик рядом с дверью. Я теряют фокус, когда темные круги мешают видеть. Я зажмуриваю глаза, пытаясь ухватиться за реальность, одновременно вспоминая, почему позволяю себе ускользнуть от нее.
Воспоминания так трудно переварить; я боюсь, что они, в конце концов, расколют душу надвое и оставят во мне пустую оболочку.
Слезы текут по щекам, когда я перебираю художественные принадлежности, чтобы найти полупустую бутылку текилы, которую Наоми оставила здесь в ту ночь, когда мы пошли в бар; в ту ночь, когда я разделась перед Джудом.
Я краду ее с книжной полки, откручиваю крышку и отступаю назад, чтобы посмотреть на наполовину нарисованный портрет отца, смотрящего на меня. Синие и оранжевые оттенки отбрасывают тени на его черты, но серые глаза пристально смотрят на меня, вытаскивая всю скрытую печаль на поверхность.
Пошел ты. Я делаю большой глоток текилы и наслаждаюсь болью, когда она обжигает мне горло и рот. Пошел ты на хер за то, что покончил с собой. Еще одна порция скользит вниз, окутывая живот сладким теплом. Пошел ты на хер за то, что бросил меня. Еще один долгий глоток крепкого напитка, а затем я провожу пальцем по мокрой краске, размазывая черты его лица в размытое месиво различных оттенков. Пошел ты на хер за то, что не остановился, пока я умоляла.
Жужжание телефона эхом разносится по тихой комнате. Я беру трубку, не глядя на идентификатор абонента.
— Да? — Пульс учащается, пока жду, когда раздастся ее голос. Чарли не звонила с тех пор, как вышла из квартиры три недели назад, и сердце подпрыгивает при мысли о том, что на другом конце провода может быть она.
— Джуд! Слава богу, ты ответил, — вздыхает женский голос в трубке, но это не Чарли.
Наоми?
— Наоми? В чем дело? — Я бросаю взгляд на экран и вижу, что сейчас только половина десятого вечера. На этой неделе я работал, ходил в спортзал и каждый день рано ложился спать.
— Насчет Чарли.
Что? Нужно успокоиться.
— А что с ней?
— Слушай. Знаю, ты ей ничего не должен... но, что что-то не так, и подумала, что тебе стоит знать.
Я сжимаю зубы и пялюсь на потолок. И зачем я тут нахожусь. Чарли ушла. Конечно, что-то не так.
— Рассказывай, — требую я грубо.
— Она даже не рассказала мне всего, но, Джуд, за нее стоит бороться. Чарли все держит в секрете. Но я никогда не видела ее такой. Обычно я могу дозвониться до нее в трудные дни, но последние недели были настоящей пыткой. Чарли игнорирует звонки и не впускает меня домой.
Наоми замолкает, и я слышу ее тихое сопение на заднем плане. В следующий раз, когда она заговаривает, ее слова заглушаются тихими рыданиями:
— У нее прекрасная душа, но, Джуд, она измучена. У нее была очень тяжелая жизнь. Та жизнь, которая выглядит идеальной только на бумаге, та жизнь, в которой никто никогда не сомневается. Но ты должен продолжать настаивать, Джуд. Я не знаю, что делать.
— Она ушла от меня, Наоми, — уточняю я, пытаясь и себе напомнить.
— Знаю, — произносит она, хотя голос говорит обратное.
— Я умолял ее открыться, но она ушла. Зачем бы ей видеть меня сейчас?
— Ты добиваешься ее сильнее, чем кто-либо другой. Черт возьми, мне приходилось годами пробиваться внутрь, а ты за несколько недель будто снял каждый слой.
— Я не хочу, чтобы она страдала, — признаюсь я, чувствуя, как тает стальная решимость.
— Я не знаю, что делать, — плачет Наоми в телефон.
— Я зайду поутру. Я держался на расстоянии только потому, что думал, что это поможет ей.
— Спасибо, Джуд.
Сейчас субботнее утро, а это значит, что Чарли должна пробегать маршрут по Центральному парку. Прошлой ночью я почти не мог заснуть, потому что хотел позвонить ей, но не думал, что она ответила бы. Поэтому вместо этого я решил проснуться пораньше, надеть кроссовки и найти ее на дорожке, чтобы поговорить с Чарли лично.
За последнюю неделю температура упала на несколько градусов, так что все бегают в толстых куртках и шапках. Я разглядываю каждого человека, который пробегает мимо, но нет никакого реального способа отличить их друг от друга. Каждый раз, когда мимо пробегает блондинка, я убеждаю себя, что это она, и каждый раз сердце падает, когда понимаю, что черты лица не совпадают.
Я стою в центре парка, где пересекается большинство тропинок, поворачиваю по кругу и жду ее. Холодный ветер проносится мимо, заставляя глаза слезиться, пока бегуны сворачивают вокруг меня. Некоторые из них проклинают меня за то, что я преградил им путь, в то время как другие ясно видят отчаяние, отражающееся на чертах, и сочувственно кивают мне.