Фрида молча отвернулась и вышла в другую комнату. Она еще не собралась с мыслями, но с трудом сдерживала подступившие слезы.
Гермина по-хозяйски прошла на кухню и сразу поставила на плиту чайник и большую алюминиевую кастрюлю. Людвиг тем временем втаскивал чемоданы, ящики, узлы. Он сложил их пока в передней, у вешалки.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
В стороне от Ленинградского шоссе, на лесной прогалине, у маленькой речки, которая петляет по рощам и лугам, как бы разыскивая Волгу, чтобы соединиться с ней, некий московский фабрикант на рубеже нового столетия построил себе дачу. После Октябрьской революции дача эта стала домом отдыха московских работников связи. С каждым годом дом разрастался. Прошло десять лет, и дача бывшего фабриканта, небольшое старомодное строение, превратилась в склад, где хранилось разное имущество, а вокруг него выросли большие современные здания. Здесь был разбит огромный парк, оборудованный теннисными и волейбольными площадками, а поблизости, на опушке леса, выстроили открытый театр со сценой и экраном.
В годы войны вокруг этой территории возвели забор, а у главного входа поставили караульную будку.
Здесь устроили лагерь для пленных генералов и высших офицеров; начальником его был назначен советский полковник-гвардеец, тяжело раненный в боях под Москвой в 1941 году.
В силу международных соглашений высший командный состав в плену не привлекается ни к каким работам. Таким образом, эти немецкие генералы и офицеры жили здесь — как они и привыкли, день-деньской ничего не делая. Но они, казалось, никогда не томились скукой; аккуратно совершали прогулки, в погожие летние дни купались в реке и немного занимались спортом — не слишком, так как это были сплошь пожилые люди. Между ними завязывалась дружба, возникала неприязнь, а иной раз дело доходило даже до стычек, и тогда начальнику лагеря приходилось их мирить.
В клубе, в помещении библиотеки, немецкие офицеры повесили большую карту Европы, которую достал им полковник. Перед этой картой они могли простаивать часами, обсуждая положение на фронтах, развивая стратегические планы и высказывая свое мнение о возможном ходе военных событий в ближайшее время. Некоторым генералам на карте без труда удавалось то, чего они не сумели сделать на поле битвы — то есть победить. У этой карты с особым ожесточением и страстью сталкивались противоречивые концепции. Была группа генералов и штабных офицеров, которые в плену набрались смелости критиковать стратегию «фюрера», отважились даже говорить о его дилетантизме и предвидели, что события примут печальный для вермахта и всей Германии оборот. Остальные, презрительно назвав их «пораженцами», объявили их «вне закона» и изгнали из своей среды. Ни один «порядочный» офицер с ними не разговаривал, им приходилось сидеть в углу большой столовой за отдельным столом. Они были париями. «Порядочные» офицеры и в лагере жили сообразно своим традициям, хотя, к великому их сожалению, несообразно своему званию. Они говорили медлительно, скрипучими голосами, обращаясь к собеседнику, называли его полное звание и строго соблюдали чинопочитание. Со временем у них выработался свой жаргон. Говоря он, разумели, фюрера. Слово «еврейский» никогда не произносилось, оно заменялось эпитетом «экзотический». Для массы у них был свой солдатский синоним: «люди».
Летом 1943 года, когда в Италии рухнул фашистский режим и Муссолини был арестован, пленные генералы понурили головы, точно побитые собаки. В те дни случалось, что «порядочные» офицеры заговаривали с пораженцами, даже ходили с ними на прогулку. Шел оживленный обмен мнений, а за обедом генералы бросали друг другу шутливо-колкие замечания.
Но положение резко изменилось несколько недель спустя, когда немецкие парашютисты освободили Муссолини. Для истинных приверженцев фюрера это событие было важнее, чем освобождение Рима. При малейшем шуме они настораживались. Заслышав гул летящего самолета, выбегали в парк и вглядывались в горизонт. Почему бы немецким парашютистам не осуществить в России то, что им удалось в Италии! Пораженцы снова были изгнаны из среды «порядочных», и всякого, кто решался с ними заговаривать, резко предостерегали.
Проходили месяцы, но ни один спаситель не упал с неба. Не появлялись больше и немецкие бомбардировщики, никто уже не пытался бомбить Москву; оборона вокруг столицы была слишком сильна, а фронт отодвинулся слишком далеко на запад. По мере того как надежды генералов рассеивались, отношение к пораженцам становилось дружественнее. Их теперь даже внимательно слушали, и, что удивительнее всего, недавно попавшие в плен генералы армейской группы «центр» сразу присоединились к оппозиции, к так называемым пораженцам. От этого разлад среди генералов обострился, непоколебимо верные его приверженцы вынуждены были перейти к обороне и, за отсутствием логических доводов, все чаще оперировать словечком «честь».