За первую тысячу часов прибыло чуть больше ста машин, за вторую – уже триста. Стоянка разрослась до невообразимых размеров, коснувшись южной оконечностью еще одного озера. Тихон съездил на разведку – такая же лужа. Обследовал и берег, и дно, и поверхность – ни грамма протобелка. Рано.
Он приобрел привычку, регулярно наведываться к воде. Брал пробы, следил за химическим составом, делал прогнозы. Изнасиловал энциклопедию на предмет палеоэкологии, выудил из нее крупицы бесполезных для воина знаний и понял, что на Ските жизни никогда не будет, в привычных формах, по крайней мере. И все же продолжал свои анализы.
Стоянка как-то незаметно развалилась на несколько частей. Пятьсот личностей – слишком большой коллектив. Позже нашлось еще несколько озер, и между ними пролегли невидимые границы. Пересекать их не возбранялось, однако и здесь, и там лежал тот же песок, а для общения необходимым и достаточным было радио.
"Если понадобится, они соберутся, – говорила Алекс. – Танки – не люди, им делить нечего. А то, что раскололись, так это социальный реликт”.
Она имела хорошее образование, Алекс. Где-то там училась – всерьез, уже после Лагеря. Ей было интересно наблюдать за процессами в обществе.
А Тихон все ездил к озеру. Каждый имеет право на свою блажь.
Время от времени Алекс давала ему допуск к сети. Тихон старался проходить как можно медленнее, чтобы успеть почувствовать тесноту ее КБ, близость ее ментального тела. Алекс это видела, но не торопила. Наверное, потому, что между тремя и пятью наносекундами особой разницы нет. Но для Тихона разница была огромной.
Включаясь в интервидение, он делал вид, что для него это крайне важно: запрашивал давно выбывших операторов, разыскивал по архивам несуществующие досье, морочил головы глупым сержантам и всегда оставлял что-нибудь на потом, лишь бы Алекс в следующий раз не отказала.
Вольно или невольно ему приходилось касаться военных новостей, и тогда Тихон транслировал информацию в радиосеть Скита. Сводки были на удивление однообразны: отбили – уступили, проиграли – захватили, Некоторые колонии перескакивали из рук в руки так часто, что превращались в загаженные пустыни, да и население после двух-трех эвакуации – это когда успевали – не особенно рвалось назад.
Из передач, а впоследствии из перехватов Алекс, стало известно, что армия Конфедерации обзавелась новой техникой. Судя по всему, ничего революционного изобретено не было – очередные вариации на тему старого доброго “Т-12”. Эксперименты с “волками” постепенно сошли на нет, даже “перисты” были заменены умопомрачительными летающими штуками, именовавшимися длинной, заковыристой аббревиатурой. И уж, конечно, никаких животных в названиях.
Конкуры, чтобы не сказать большего, в хвосте не плелись: полностью сняли с вооружения всю ракетную технику, а за ней и лазеры. Вновь модернизировали электромагнитные пушки и излечились от гигантомании – “слоны” и “киты” ушли в прошлое, им на смену явились другие машины, получившие у операторов совсем не боевые клички: “боров”, “ишак” и почему-то “соловей”.
В результате между земной и конкурской техникой держался относительный паритет, и если какая-то из сторон разрешалась свежей технологией, то другая в это время уже вынашивала достойный ответ. Научная мысль, а с ней и военная удача, как две шлюхи, таскались по враждующим домам и не могли решить, где же им остановиться. После прослушивания новостей на Ските возникали стихийные дискуссии, неизменно выдыхавшиеся на одном и том же: эта война никогда не кончится.
Тихона данная тема не волновала. Во время жарких споров, грозящих новыми перестрелками, он предпочитал беседовать с Алекс. Из-за дополнительного блока связи ее машина всегда выделялась в общей массе, но, даже и не видя второй башни, Тихон научился ее узнавать по мельчайшим царапинкам на броне. У каждого танка этот рисунок был неповторимым и заменял то, что у людей принято называть внешностью.
Разговоры с Алекс иногда были интересны, иногда не очень, но они никогда не утомляли. Со временем Тихон к ней так привык, что начал неосознанно воспринимать ее как реальное лицо из собственной биографии. Ему все казалось, что они встречались раньше, и он мучительно выжимал из памяти эпизоды, где она могла бы появиться. Это смахивало на самоистязание, ведь они давно уже выяснили, что пересечься им было негде: Алекс так же, как и он, покинула свою колонию лишь однажды.