Противодействие же простого люда зажиточным слоям в реформе государственного устроительства принимало в это время совершенно причудливые и неожиданные формы протеста. Так, в Устюге и Сольвычегодске народ поднялся боем на своих воевод, ропща против грабительских поборов и притеснений, которые те устраивали, чтобы возместить начавшиеся убытки. Из Пскова и Великого Новгорода через Разрядный приказ поступали челобитные на таких «начальных людей» боярину Никите Ивановичу Романову с просьбой заступиться за посадский люд против изменников бояр и приказных людей. Торговые и ремесленные люди просили установить сыск по судебным делам и восстановить прежний порядок, «чтобы воеводы и дьяки вместе с земскими старостами и выборными людьми могли судить виновных по правде».
Одоевский, взяв за основу нового законодательства упрочение и возвеличивание высшей царской власти, а именно главенствующего места самого государя, поступил на редкость прозорливо и мудро. Никита Иванович отчетливо понимал, что сам факт существования авторитарного державного правителя как раз и является тем самым прочным фундаментом имеющегося государственного строя, расшатывание которого незамедлительно приведет к самым гибельным последствиям, раздроблению на удельные вотчины и в итоге к разрушению страны.
К реформе государственного устроительства прибавилась в этот же момент и активно проводимая протопопом Вонифатьевым церковная реформа, от которой государь Алексей Михайлович также не хотел отказываться. Начавшееся в Москве навязывание благочиния в приходах вызвало недовольство среди священников и среди прихожан, которые также несли челобитные с жалобами и недовольством к патриарху Иосифу. И об этих челобитных также становилось известно государю.
Мир «качался» не только внутри государства, но и в его душе, к тому же на южных границах складывалась непонятная и тревожная обстановка, указывающая, что война с Речью Посполитой неизбежна, и начало ее – вопрос времени, подготовки войск, оружия и его политической воли. Приехавшие с визитом в Москву послы от польского короля во главе с Альбертом Пражмовским напомнили посольскому дьяку Алмазу Иванову о соблюдении Поляновского мира. А когда рассказывали о бунте черни на королевских землях, о том, как вырезают польскую знать, умолчали о собственной жестокости. Но главное, на что напирали поляки, – если московский царь не хочет, чтобы и у них такое же учинилось, надо объединиться и не помогать гетману Хмельницкому. И об этом Алексею Михайловичу также приходилось постоянно помнить и думать.
В начале марта в Москву прибыл посланник гетмана Василий Михайлов с важной депешей, которую он передал в Посольский приказ. В депеше помимо привычных дипломатических фразу поминалось о том, что гетман уже не раз обращался к царю с просьбой начать наступление в направлении Смоленска на польскую шляхту.
Хмельницкий писал, что принимает предложение царя Алексея Михайловича, чтобы «в покое жили с ляхами», «ибо всем желательно жить в мире, но с ляхами этого достичь невозможно», а главное, что «мы как раньше, так и ныне желаем того, чтобы ты нам…государем и царем за благословеньем Божьим учинился».
И эта депеша от православных братьев, этот невольный крик души пал зрелым семенем на благодатно вспаханную почву, окончательно укрепившись в сознании Алексея Михайловича и побудив его в тот же день вызвать Одоевского для обсуждения вопроса Украины и неизбежно следующего из него еще более важного вопроса войны или мира с Польшей.
Одоевский как будто ждал, что ему когда-нибудь зададут этот вопрос. Посерьезнев лицом и нахмурившись, он решительно и твердо произнес, будто рубанул сплеча:
– Доколе Смоленску терпеть иноземное иго? Черкасы нам братья, одной православной веры!
– Если сейчас принять запорожское воинство под государеву руку, не приблизим ли мы час войны? – спросил Алексей Михайлович. Он пока еще не был готов к кровавому ужасу и смертям русских людей, которые неизбежно бы последовали за таким решением.
Одоевский понимающе посмотрел на государя.
– Согласен с тобой, государь. Армия наша пока не готова. Необходимо перевооружить войска и сформировать новые полки. Но это надо обсуждать с воеводами.
Животрепещущий украинский или черкасский вопрос не раз обсуждался и на других заседаниях боярской думы, приобретая для государя все более крупные и явственные очертания. И слушая, как разноречиво говорят об этом бояре и воеводы, Алексей Михайлович все больше укреплялся в мысли, что именно ему в первую очередь предстоит принять это важное и ответственное решение.
На одном из таких заседаний дипломат Алмаз Иванов, обладавший дерзкой проницательностью и умением ловко разыгрывать блестящие дипломатические комбинации, заручившись предварительной поддержкой сторонников, включая Одоевского и Прозоровского, решительно вышел вперед, поклонился государю и предложил одно простое, но хитроумное решение, которое заставит польскую шляхту предпринять выгодные для Москвы политические шаги.