Мистер Фогг, сойдя на пристань, тотчас же осведомился, когда отправляется ближайший поезд в Нью-Йорк. Он отходил в шесть часов вечера. Мистер Фогг имел таким образом возможность провести в столице Калифорнии целый день. Он нанял экипаж и сел в него вместе с Аудой. Паспарту взобрался на козлы, и экипаж — три доллара за конец — отправился в «Международный отель».
Со своего высокого сиденья Паспарту с любопытством рассматривал большой американский город: широкие улицы, низкие, вытянувшиеся в правильную шеренгу дома, церкви в стиле англо-саксонской готики, гигантские доки, склады, похожие на дворцы, одни деревянные, другие каменные. По улицам двигались бесчисленные экипажи, омнибусы, трамваи. По тротуарам сновала толпа народа: американцы, европейцы, попадались китайцы, индейцы — словом, все, кто составлял двухсоттысячное население города.
Паспарту удивлялся всему, что видел. Он знал, что еще в 1849 году Сан-Франциско был городом бандитов, поджигателей и убийц, стекавшихся сюда в поисках золота. Сюда, как в какую-то обетованную землю, стекался всякий сброд; здесь играли в карты на золотой песок, держа в одной руке нож, а в другой револьвер. Но это «доброе старое время» прошло. Теперешний Сан-Франциско имел вид большого торгового города. На высокой башне ратуши стояли часовые. Она возвышалась над всеми улицами и проспектами, пересекающимися под прямыми углами; между ними раскинулись зеленеющие скверы; дальше, находился китайский город, казалось, перенесенный сюда в ящике с игрушками прямо из Небесной империи.
Не было здесь больше ни сомбреро[84]
, ни красных рубашек, которые когда-то носили золотоискатели; не было также и индейцев, украшенных перьями. Вместо всей этой пестроты — черные фраки и шелковые цилиндры — принадлежность множества джентльменов, снедаемых жаждой деятельности. Некоторые улицы, в том числе Монтгомери-стрит, соответствующая по значению Итальянскому бульвару в Париже, нью-йоркскому Бродвею и лондонскому Риджен-стрит, были застроены великолепными магазинами, наполненными товарами, присланными со всех концов света.Когда Паспарту попал в «Международный отель», ему показалось, что он и не выезжал из Англии.
Весь нижний этаж гостиницы был отведен под громадный бар — нечто вроде буфета, открытого бесплатно для всех постояльцев. Вяленое мясо, устричный суп, бисквиты, честер — за все это не приходилось раскошеливаться. Платили только за напитки: за эль, портвейн, херес. Такой порядок показался Паспарту очень «американским».
Ресторан в гостинице был весьма комфортабелен. Мистер Фогг и Ауда заняли столик, и черные негры подали им обильный завтрак на миниатюрных тарелочках.
После завтрака Филеас Фогг в сопровождении Ауды вышел из гостиницы и отправился к английскому консулу, чтобы завизировать свой паспорт. У выхода их встретил Паспарту, который спросил, не следует ли перед поездкой по Тихоокеанской железной дороге[85]
запастись несколькими дюжинами карабинов Энфильда и револьверов Кольта. Паспарту слышал толки о том, что индейцы сиу и павнисы[86], подобно испанским бандитам, останавливают поезда. Мистер Фогг ответил, что эта предосторожность совершенно излишня, но предоставил Паспарту свободу действовать, как ему заблагорассудится. Затем он направился к английскому консулу.Филеас Фогг не прошел и двухсот шагов, как «по чистой случайности» встретился с Фиксом. Сыщик изобразил крайнее удивление. Как? Они с мистером Фоггом вместе проделали путешествие через Тихий океан и ни разу не встретились? Во всяком случае, Фикс почитает за счастье снова увидеть джентльмена, которому он стольким обязан. Теперь, когда дела призывают его в Европу, он с восторгом совершит это путешествие в столь приятной компании.
Мистер Фогг ответил, что он чувствует себя польщенным, и Фикс, который не хотел терять нашего джентльмена из виду, попросил у него разрешения вместе осмотреть этот любопытный город. Фогг согласился.
И вот Ауда, Филеас Фогг и Фикс отправились бродить по улицам Сан-Франциско. Вскоре они очутились на Монтгомери-стрит, где толпилась масса народа. На тротуарах, на мостовой, на трамвайных рельсах, несмотря на движение экипажей и омнибусов, в окнах квартир, в дверях магазинов и даже на крышах домов виднелось множество народа.
Среди всей этой толпы сновали люди-афиши. По ветру развевались флажки и знамена. Со всех сторон слышались выкрики:
— Да здравствует Камерфильд!
— Ура Мандибой!
Это был какой-то митинг, — так, по крайней мере, решил Фикс. Он сообщил свою догадку мистеру Фоггу и добавил:
— Не стоит ввязываться в эту давку, а то еще получишь удар кулаком.
— Вы правы, — ответил мистер Фогг, — а кулаки всегда остаются кулаками, даже если дело идет о политике.