Что есть силы она дернула за фиолетовый конец, который по-прежнему держала в руках, повисла на нем, усиливая точными рывками тела собственную тяжесть. Восьмерка стала медленно разворачиваться, концы дуг радостно разъехались в стороны, создавая новую прекрасную радужную фигуру — знак бесконечности. Ольга сделала еще рывок и увидела, что, повинуясь ее точным движениям, противоположный конец бывшей восьмерки, загнутый в правильный круглый крючок, стал медленно, но неуклонно опускаться вниз, туда, в озеро, к Максу.
— Макс, хватайся! — крикнула девушка.
Она успела увидеть, как Барт вытянул из густой воды слабеющую руку, как вцепился за опущенный переливающийся крюк. И тут небо мгновенно и тревожно потемнело, тьма заволокла все пространство вокруг. Ольга перестала видеть. Отчего-то стало холодно и сыро, и ветер, хлесткий, злой, тяжелый, навалился сразу со всех сторон, не давая ни поднять головы, ни пошевельнуть рукой.
— Макс, — прошептала девушка, — держись, любимый, я сейчас!
Она знала, что должна сделать! Ползком, сдирая ногти о каменистую землю, доползла до знакомой деревянной перекладины. Поднялась, навалилась на неподатливое дерево всем телом. Ну!
Ручка натужно скрипнула, угрожающе вздыбилась, но поддалась! Мелкими шажками, упираясь изо всех сил в скользкую землю, Ольга продвигалась вперед, толкая перед собой тяжелое подрагивающее бревно. Еще шаг, еще…
И вот в непроглядной тьме, далеко внизу, мелькнула светлая тень. Девушка сделала еще одно усилие, и ровный сноп света, тут же превратившийся в яркое светлое лезвие, вспорол жуткую пелену темноты.
— Макс, — прошептала девушка, — я здесь. Плыви прямо на свет…
Больше сил не осталось. Понимая, что теряет сознание, Ольга сцепила мертвой хваткой ладони на скользком дереве и повисла на нем. Другой возможности застолбить источник света на одном месте не существовало.
Она очнулась не скоро. И снова от того же, от чего просыпалась всегда. Затекшие колени, подтянутые к самой груди, видимо, от холода, больно вдавили в ребра что-то остроугольное и тяжелое.
Ольга села, стянула с шеи размочаленную толстую веревку, на которой болталась все та же постылая дощечка. В призрачном свете пасмурного северного утра привычная восьмерка, косо начертанная на разбухшем дереве, теперь выглядела по-иному. Она переливалась и пульсировала разноцветными радужными сочленениями. Меняла цвета, словно внутри горели миллионы лампочек, была теплой на ощупь и совершенно явно — живой!
Ольга потерла глаза, ощущая жар, исходивший от прозрачных камней, и… увидела перед собой ушастую кошачью голову.
— Пушок? — удивилась она. — Откуда?
— Ну, вот, все и заспала, — хохотнул рядом отец Павел. — Он же, каналья, с нами увязался, не помнишь?