Читаем Воздушный снайпер полностью

- Первый "мессер" пикировал на Голубева. Захаров бросился ему наперерез. Пора уже стрелять, а он этого не делает. Видно, кончились боеприпасы. Дистанция быстро сокращалась, фашист, наверное, приготовился уже открыть огонь, но... не успел. Захаров подвернул немного и направил машину в "мессера"...

Васильев умолк. В землянке установилась тишина. Командир полка машинально достал пачку "Беломора", размял в пальцах папиросу, продул гильзу и закурил. Сизый дымок медленно плыл к бревенчатому потолку.

- Вот вам и молодой летчик, - задумчиво сказал подполковник.

...Возвращаясь с командного пункта в эскадрильскую землянку, Голубев вспомнил, как два месяца назад появился у них молоденький сержант. Низкорослый и щуплый, в мешковато сидевшей на нем форме, Василий Захаров никак не походил на боевого летчика. Однако первые же вылеты подтвердили житейскую истину: внешность нередко обманчива. Истребителем новичок владел превосходно, бой вел напористо, в сложных ситуациях не терялся. Голубев объявлял ему благодарности за смелость, находчивость. А потом взял своим ведомым. Они уже сделали шестнадцать боевых вылетов. В совместном семнадцатом Захаров, не раздумывая, пожертвовал собою ради спасения ведущего.

Защиту командира в бою советские летчики всегда считали первейшей своей обязанностью. Ради этого, когда все средства были использованы, а враг угрожал, шли и на таран. По-разному совершались тараны: одни рубили самолеты винтами, другие ударяли крылом или мотором, третьи - врезались на встречных курсах. Но было у таранов общее: их применяли в исключительной обстановке, чтобы наверняка победить врага, пусть даже ценою собственной жизни. В таранах проявились мужество, самоотверженность, высшая духовная стойкость крылатых советских воинов. Они не только наносили прямой урон врагу, но всякий раз подтверждали и моральное превосходство над гитлеровцами. Видимо, поэтому, когда наши истребители с твердой решимостью сближались с ними, фашистские летчики спешили быстрее отвернуть. А то и вовсе бросались наутек.

На следующий день после гибели Захарова, 29 мая, пять И-16 во главе с Голубевым вступили над Ладогой в бой против ста пятидесяти пикирующих бомбардировщиков Ю-87. То, на что решился комэск, без колебаний устремившись на имеющего тридцатикратное превосходство врага, нельзя объяснить только смелостью или уверенностью в боевом мастерстве своих товарищей. Может быть, им полностью владело тогда чувство мести за погибшего Захарова, а может быть, сознание личной ответственности за порученное дело, высокий долг истребителя-гвардейца. Даже грубый подсчет дает понять: вражеская армада в сто пятьдесят самолетов имела чрезвычайно сильную огневую мощь. Каждый бомбардировщик вооружен тремя пулеметами. Итого около четырехсотпятидесяти пулеметов, примерно девяносто огневых точек против каждого истребителя. Конечно, одновременно стрелять они не могли, но все равно плотность огня была донельзя высокой.

Набирая высоту, Голубев напряженно обдумывал план боя. Знал, что эти Ю-87, как правило, бомбят с пикирования - по сигналу командира. И твердо решил сосредоточить удар прежде всего на ведущих групп. Замысел был дерзким, рискованным - у ведущих всегда сильнее оборона. На какой-то миг у летчика возникло даже сомнение: правильно ли решение, не ставит ли он под смертельную угрозу жизнь товарищей. Появился даже соблазн - отказаться от риска, обезопасить себя и друзей. Но что тогда? Понятно что - репутация труса! Нет, трусом он никогда не был и никогда не будет. Голубев подавил проснувшийся было инстинкт самозащиты.

Дерзкая атака принесла желанный эффект. Вместе с испытанными друзьями замполитом эскадрильи Кожановым, своим заместителем Байсултановым и командирами звеньев Петровым и Цыгановым Голубев сбил сразу ведущих трех групп. Затем, угрожая лобовым тараном, "ишачки" пронеслись сквозь строй бомбардировщиков. Машины с хищно распластанными плоскостями, зловеще поблескивающими в лучах солнца большими фонарями кабин едва успевали уклоняться от истребителей. Строй бомбардировщиков начал распадаться.

Тогда Голубев направил истребители в лоб четвертой- самой большой группе. Два бомбардировщика рухнули в воду. Охраняющие "юнкерсов" "мессершмитты" даже не успели обстрелять И-16 на встречных курсах.

Потеря четырех ведущих окончательно расстроила управление в стане врага. Не дойдя до цели, экипажи сбросили бомбы в воду и повернули обратно. Строй их окончательно нарушился.

Рассыпавшиеся бомбардировщики уходили в одиночку. Но "мессеры" были начеку. Атака на встречных курсах теперь исключалась - это Голубев понял мгновенно. И он выбрал новое направление удара - снизу сзади: "мессершмитты" просто не успевали при этом прикрыть свои бомбардировщики. Используя благоприятную обстановку, летчики уничтожили еще несколько "юнкерсов".

Перейти на страницу:

Похожие книги

Мсье Гурджиев
Мсье Гурджиев

Настоящее иссследование посвящено загадочной личности Г.И.Гурджиева, признанного «учителем жизни» XX века. Его мощную фигуру трудно не заметить на фоне европейской и американской духовной жизни. Влияние его поистине парадоксальных и неожиданных идей сохраняется до наших дней, а споры о том, к какому духовному направлению он принадлежал, не только теоретические: многие духовные школы хотели бы причислить его к своим учителям.Луи Повель, посещавший занятия в одной из «групп» Гурджиева, в своем увлекательном, богато документированном разнообразными источниками исследовании делает попытку раскрыть тайну нашего знаменитого соотечественника, его влияния на духовную жизнь, политику и идеологию.

Луи Повель

Биографии и Мемуары / Документальная литература / Самосовершенствование / Эзотерика / Документальное
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное
Жертвы Ялты
Жертвы Ялты

Насильственная репатриация в СССР на протяжении 1943-47 годов — часть нашей истории, но не ее достояние. В Советском Союзе об этом не знают ничего, либо знают по слухам и урывками. Но эти урывки и слухи уже вошли в общественное сознание, и для того, чтобы их рассеять, чтобы хотя бы в первом приближении показать правду того, что произошло, необходима огромная работа, и работа действительно свободная. Свободная в архивных розысках, свободная в высказываниях мнений, а главное — духовно свободная от предрассудков…  Чем же ценен труд Н. Толстого, если и его еще недостаточно, чтобы заполнить этот пробел нашей истории? Прежде всего, полнотой описания, сведением воедино разрозненных фактов — где, когда, кого и как выдали. Примерно 34 используемых в книге документов публикуются впервые, и автор не ограничивается такими более или менее известными теперь событиями, как выдача казаков в Лиенце или армии Власова, хотя и здесь приводит много новых данных, но описывает операции по выдаче многих категорий перемещенных лиц хронологически и по странам. После такой книги невозможно больше отмахиваться от частных свидетельств, как «не имеющих объективного значения»Из этой книги, может быть, мы впервые по-настоящему узнали о масштабах народного сопротивления советскому режиму в годы Великой Отечественной войны, о причинах, заставивших более миллиона граждан СССР выбрать себе во временные союзники для свержения ненавистной коммунистической тирании гитлеровскую Германию. И только после появления в СССР первых копий книги на русском языке многие из потомков казаков впервые осознали, что не умерло казачество в 20–30-е годы, не все было истреблено или рассеяно по белу свету.

Николай Дмитриевич Толстой , Николай Дмитриевич Толстой-Милославский

Биографии и Мемуары / Документальная литература / Публицистика / История / Образование и наука / Документальное