Она пыталась с этим справиться. Я видел, как она борется, и я не помог ей. Я мрачно и пристально следил за этой ужасной борьбой со стороны. Я жил, точно в аду, но и пальцем не пошевелил, чтобы оттуда выбраться. Наоборот, каждым своим поступком я, будто нарочно, делал нашу жизнь еще более невыносимой.
Скоро я дошел до прямых оскорблений. Я не помнил себя от ревности и горя. Я говорил ужасные вещи — вещи, которых никогда себе не прощу. Никогда не забуду, как смертельно побледнела и отпрянула от меня Сильвия.
«Так больше не может продолжаться», — тихо и очень устало проговорила она.
Когда я вернулся домой тем вечером, Сильвии уже не было. На столе лежала записка обычного для таких случаев содержания. Сильвия писала, что уходит, и что так будет лучше для всех. Сообщала, что проведет несколько дней в Бэджуорси, откуда поедет к человеку, который ее любит и которого любит она.
Это был конец. И тут оказалось, что я не готов к такому концу и до конца не верил всем своим подозрениям. Но письменное подтверждение буквально свело меня с ума. В бешенстве, я взял машину и, точно безумный, погнал в Бэджуорси вслед за Сильвией.
Помню, Сильвия переодевалась к ужину, когда я ворвался в комнату. Помню ее лицо: прекрасное и… испуганное.
«Ты никому не достанешься!», — заорал я и, не помня себя, схватил ее за горло.
Секундой позже мой взгляд упал на зеркало, висевшее на стене, и я увидел всю сцену со стороны: задыхающуюся Сильвию, мои руки на ее горле, мой шрам — мой шрам на правой щеке.
Мои руки разжались, и Сильвия без чувств упала на кровать.
Потом я рыдал, а Сильвия утешала меня — да, именно так, а не наоборот. Благодарение Богу, нам удалось помириться. «Человек, который ее любит и которого любит она» оказался ее братом Аланом. В тот страшный вечер мы обговорили все раз и навсегда, и с тех пор больше никогда не отдалялись друг от друга. Демон ревности, живший во мне так долго, умер.
Я часто думаю, что было бы, если я не принял бы шрам на правой щеке, отраженный в зеркале, за шрам на левой щеке… Что было бы, если я понял, что тот человек в зеркале не Чарльз Кроули? Стал бы я тогда предупреждать Сильвию? И за кого она тогда вышла бы замуж: за него или все-таки за меня? Или же прошлое нельзя отделить от будущего?
Честно скажу, у меня от этих вопросов голова идет кругом. Я уверен только в том, что я видел. И еще я теперь уверен, что мы с Сильвией будем вместе до тех пор, пока, как говорится, смерть не разлучит нас. А может быть, и после смерти…
БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Последний в ряду романов Кристи о «преступлении в прошлом», стал и последним романом семидесяти восьмилетней писательницы.
Это очередной триллер с Томми и Таппенс Бирсфордами (четвертый по счету), семидесятилетними, страдающими артритом, но по-прежнему «юными сердцем» сыщиками.
Это весьма бессвязный и не всегда логически выстроенный роман; если он и вызывает интерес, то лишь тем, что дает косвенную информацию о мировоззрении дамы Агаты в ее последние годы и список ее любимых детских книг. Таппенс, высказывает свое мнение по поводу каждой из них… Милая болтовня, но совершенно ясно, что это сама дама Агата предается пространным воспоминаниям о собственном детстве. Не меньшее количество места в тексте отведено размышлениям Томми о работягах, делающих им ремонт, причем явно чувствуется, что указанный пассаж появился лишь потому, что кто-то из них недавно сильно досадил даме Агате.
Подобных рассуждений в романе куда больше, чем собственно детективных действий. После того как Таппенс, листая «Черную стрелу» Стивенсона, находит страницы с подчеркнутыми буквами, складывающимися в текст — «Мэри Джордан умерла не своей смертью…», — в романе не случается почти ничего, вплоть до главы восемнадцатой, в которой происходит убийство одного из второстепенных персонажей и становится ясно, что шпионы или злодеи, действовавшие пятьдесят лет назад, когда погибла Мери Джордан, до сих пор не оставили своего занятия.
Столь же невнятна и развязка.
Кроме маловразумительных разговоров ни о чем, в романе много тяжеловесного юмора. Собеседники в некоторых диалогах явно страдают потерей индивидуальности, манера речи совершенно одинакова, и различить их невозможно. Неудивительно, что в некоторых из подобных разговоров писательница, сама запутавшись, забывает, где чья реплика. Еще в одном месте двенадцатилетний мальчик говорит таким языком, который немыслим даже в устах взрослого, не то что ребенка.
На одной странице Томми назначает встречу в Хэрроу, но попадает в Хэмпстед, в дом близ вересковой пустоши. Тем не менее оказывается именно там, где нужно.
Впрочем, нет большого смысла и дальше перечислять все неточности и несообразности в тексте «Врат судьбы», даже такие, как внуки Бирсфордов, которым соответственно пятнадцать, одиннадцать и семь, причем двое из них — близнецы!