Читаем Время и пространство как категории текста: теория и опыт исследования (на материале поэзии М.И. Цветаевой и З.Н. Гиппиус) полностью

Над Феодосией угасНавеки этот день весенний,И всюду удлиняет тениПрелестный предвечерний час.

Своеобразно применение слова век со вторым значением (эпоха, характеризующаяся какими-либо общественными событиями):

В век сплошных скоропадских,Роковых страстей.

Отметим при этом, Цветаева, поэт, для которого время, эпоха были не «самыми близкими приятелями», далека от войны с ними. Поэт не вписывается в свое время, находится в конфликте, стремится уйти со «сцены времени», не столкнуться, но это не объявление войны. Вспомним, как Александр Блок писал:

И век последний, ужасней всех,Увидим и вы, и я:Все небо скроет гнусный грех,На всех устах застынет смех, тоска небытия.

Поэт, переживая мрачное будущее вместе с поколениями будущих людей, соучастником бытия которых он ощущает, век использует иногда как нечто жестокое, беспощадное:

Нужно отметить, что в этом значении в большинстве случаев употреблены однокоренные слова или синтаксически неразложимые конструкции:

Я вас не забыла и вас не забудуВо веки веков.

Или:

Как мне памятна малейшая впадинаУдивленного – навеки – лица.

В «Пещере»:

Чтоб в дверь – не стучалось,В окно – не кричалось,Чтоб впредь – не случалось,Что – ввек не кончалось.Вы прожили свой краткий век.

Или: в вечность упустил и др.

Корень -век-как интенсификатор использован в куплете из цикла «Стихи к Чехии»:

Трекляты – кто продали, —Ввек не прощены! —Вековую родинуВсех, – кто без страны!

Корневой элемент, вставая в единый ритмический ряд с лабиализованным и взрывным [в] в трех строках, создает ощущение максимализации негативных чувств автора.

Нередкая для цветаевского текста игра слов, например, разные виды омонимов, применяется с использованием временных лексем:

Мои опущенные веки.– Ни для цветка!–Моя земля, прости навеки,На все века!И так же будут таять луныИ таять снег,Когда промчится этот юный,Прелестный век.Я знаю, что нежнейший майПред оком Вечности – ничтожен.

Слово вечность, написанное с прописной буквы, – это величественное собственное имя. В стихотворении, посвященном Сергею Эфрону, еще в 1915 году Цветаева это слово писала с прописной буквы, слово как собственное имя:

Я с вызовом ношу его кольцо.Да в Вечности – жена не на бумаге.

В другом стихотворении это же слово в начале стихотворения, тоже перенасыщенного временными лексемами, ассоциируется с большим промежутком времени (1920):

Времени у нас часок.Дальше – вечность друг без друга.Ты на солнечных часахМонастырских – вызнал время?На небесных на весах – Взвесил – час?Для созвездий и для насТот же час – один – над всеми.Не хочу, чтобы зачахЭтот час!Только маленький часок Я у Вечности украла.Только час – наВсю любовь.

Так, в конце стиха слово вечность опять возводится в ранг великого, это уже не определенный значительный отрезок времени, как в начале стихотворения. Перед нами великая субстанция, с которой поэт с самой юности может организовать диалог. Это слово становится излюбленным во многих стихах поэта:

Горечь! Горечь! Вечный привкусНа губах твоих, о страсть!Горечь! Горечь!Вечный искус – окончательное пасть.1917

В другом стихотворении (1919):

Бренные губы и бренные рукиСлепо разрушили вечность мою.С вечной душою своею в разлукеБренные губы и руки пою.

В «Земных приметах» несколько раз повторяется Вечной мужественности взмах!

Строки поэта, звучащие как приговор своему времени, сквозят неприятием временного, лживого настоящего момента, то есть век здесь синонимичен другим темпоральным лексемам:

Век мой – яд мой, век мой – вред мой, Век мой – враг мой, век мой – ад.Полифония временных лексем в текстовой партитуре автора
Перейти на страницу:

Похожие книги

Агония и возрождение романтизма
Агония и возрождение романтизма

Романтизм в русской литературе, вопреки тезисам школьной программы, – явление, которое вовсе не исчерпывается художественными опытами начала XIX века. Михаил Вайскопф – израильский славист и автор исследования «Влюбленный демиург», послужившего итоговым стимулом для этой книги, – видит в романтике непреходящую основу русской культуры, ее гибельный и вместе с тем живительный метафизический опыт. Его новая книга охватывает столетний период с конца романтического золотого века в 1840-х до 1940-х годов, когда катастрофы XX века оборвали жизни и литературные судьбы последних русских романтиков в широком диапазоне от Булгакова до Мандельштама. Первая часть работы сфокусирована на анализе литературной ситуации первой половины XIX столетия, вторая посвящена творчеству Афанасия Фета, третья изучает различные модификации романтизма в предсоветские и советские годы, а четвертая предлагает по-новому посмотреть на довоенное творчество Владимира Набокова. Приложением к книге служит «Пропащая грамота» – семь небольших рассказов и стилизаций, написанных автором.

Михаил Яковлевич Вайскопф

Языкознание, иностранные языки