— Спросишь его о двух вещах: первая — не нужно ли ему перевезти драгоценные камни в Америку надёжным курьером, и второй, есть ли контакты у вашей диаспоры там, чтобы можно было продать камни по хорошей цене.
— Хорошо, — кивнула она, — когда ехать?
— Покормлю тебя, одену и поедешь, — улыбнулся я, поцеловав её в ушко.
— Эх, ни минуты покоя от тебя Иван, — вздохнула она и полезла через меня на край кровати, я проводил взглядом аппетитные булочки, а она повернувшись, увидела мой заинтересованный взгляд.
— Ну нет, ехать, так ехать, — завредничала она.
— Иди умывайся, я следом, — хмыкнул я, покачав головой.
Весь день я провалялся дома, а вечером вернулась Лиза, и сказала, что дедушка, едва узнав о такой возможности, сразу поинтересовался объёмами, которые ты можешь взять, и очень удивился, когда я озвучила твои цифры. Он попросил пару дней подумать, что же касается ювелиров, то у него есть хорошие знакомые в Нью-Йорке, которые помогут тебе с продажей.
— Хорошо, подождём его решения, — согласился я.
Намеченный день отъезда стремительно приближался, а я доделывал дела, ездя везде открыто вместе с Лизой. Первым делом съездил в больницу, договорился с докторами, чтобы с Иры сняли опеку, это обошлось мне всего в тысячу и бутылку коньяка, но сделали документы быстро, поэтому при следующем посещении меня Ирой, принёсшей батареи для рации, я отдал ей документы, освобождающие её от меня, а также дарственную, на её квартиру.
— Можешь прописывать Андрея и своего ребёнка, — пытался сказать я, пока меня зацеловали в щёки, лоб и куда могли достать, стоя передо мной на диване.
Я не стал говорить ей, что оформил ещё и завещание при поездке к нотариусу, оставив свою квартиру на неё, если со мной что-то случится. Больше я никому ничего не собирался дарить или отдавать, да у меня и не было ничего, кроме медалей. В поездку я взял с собой только олимпийские, остальные оставил в квартире, чтобы не привлекать к этому событию много внимания.
Поскольку добраться мне до Щёлокова или Суслова, как последних двух оставшихся в живых членов продажи детей за рубеж, было просто невозможно из-за их усиленной охраны, а как следствие этого вторая часть кода к счёту в немецком банке оказалась мне недоступной, поэтому я решил встретиться с одним человеком и забросить удочку. Получится — хорошо, нет — так нет и я ничего не терял и так. Выяснить место его проживания не составило никакого труда, он был лишён всех воинских званий и наград, а потому в Горсправке мне спокойно выдали на него всю информацию.
Взяв часть из оставшейся у меня наличности из тайника, я позвав Лизу, поехал по этому адресу. Старика дома не оказалось, но его сын ответил, что отец обычно в это время сидит на лавочке в сквере напротив их дома. Поблагодарив его, я отправился на поиски, не сильно переживая, что за мной всё время находится хвост от МВД. Одинокая фигура и правда нашлась на одной из лавочек, я подошёл и сел рядом с ним.
— Добрый день Павел Анатольевич.
Старик повернулся ко мне, прикрыл ладонью тот глаз, что у него не видел, и внимательно меня разглядел.
— Иван Добряшов, — опознал меня он, — мы разве с вами знакомы?
— Это не важно, — я пожал плечами и вытащив из своей куртки пластиковый пакет с пачками денег, аккуратно передал ему, старик взял, пощупал рукой и сильно удивился.
— Деньги? От кого?
— От меня.
— Здесь очень много, — сказал он, но тем не менее убирая их себе под пальто.
Я видел по состоянию его квартиры, что жил он весьма небогато после освобождения.
— Сто тысяч рублей, — спокойно сказал я, а он нахмурился.
— Я простой, никому не нужный старик, от кого вы пришли? Что вам нужно?
— Сам от себя Павел Анатольевич, — хмыкнул я, несмотря на него, а разглядывая как играют маленькие дети, недалеко от нас, — я вам кое-что расскажу, а дальше сами думайте, будете вы что-то с этим делать или нет.
— Ну попробуйте, — недоверчиво хмыкнул он.
Я стал рассказывать ему о том, какие дела о хищениях вскрыл за эти годы, как добивался, чтобы наказали причастных к делу продажи детей, а также не забыл упомянуть кто из ближайшего окружения Брежнева причастен к этим событиям.