Их близорукая верность единожды выбранному курсу на безоговорочное сотрудничество со Сталиным в значительной степени подпитывалась наличием в странах Запада чрезвычайно активной и влиятельной пятой колонны большевизма – всех этих Бургессов и Маклинов, Филби и Паркеров, Смолок и Генри, Стрэйчи и Хиссов, из кожи вылезавших ради «торжества прогресса» и создания кремлёвскому выродку ореола величайшего поборника свободы.
Далеко не все из них сотрудничали с НКВД из-за денег или из страха разоблачения своих гомосексуальных, алкогольных и прочих «развлечений на стороне» – было немало и таких, кто работал на Лубянку из сугубо идеалистических побуждений (если только хорошее слово «идеализм» вообще применимо в данном контексте).
Особенно много добровольных поставщиков ГУЛага угнездилось в таком святилище британской элиты, как Форин Оффис. Его глава Энтони Иден даже после потрясшей союзников трагедии преданного Варшавского восстания подобно токующему глухарю продолжал настаивать, что ему «чрезвычайно по душе Сталин, который всегда держит своё слово».
Да и сама людоедская идея насильственной депортации русских военнопленных родилась отнюдь не на Лубянке, а почти за год до Ялты, в голове второго секретаря британского посольства в Москве Джеффри Уилсона, недавнего председателя лейбористского клуба Оксфордского университета. Лощёным любителям порассуждать за старым портвейном о социалистическом эксперименте, удачно проведённом «стариной Джо», были абсолютно безразличны действительные страдания участников этого эксперимента – лишь бы никто не посягал на выращенные в клубном уюте драгоценные марксистские иллюзии.
Зато на самой Лубянке никаких иллюзий относительно сущности их «дипломатических попутчиков» не питали. Министр ГБ Меркулов при допросе внука казачьего генерала Краснова не удержался от смеха: «Да как вы вообще могли довериться англичанам? Они же, не моргнув, с радостью продадут кого угодно! В политике они проститутки, их Форин Оффис – настоящий публичный дом». Надо полагать, что чекисты хорошо знали свою клиентуру…
Трагическая лубянская грань «конвойного бриллианта» обращена, прежде всего, к потомкам, предупреждая нас о безмерной опасности неразборчивого предпочтения испытанным общечеловеческим ценностям сомнительных преимуществ личной дружбы с очередными «прогрессивными лидерами великого народа». Нам следует вспоминать об этой грани всякий раз, когда безнравственные международные или партийные компромиссы грозят обернуться предательством интересов граждан, когда болтовнёй о любви к законности начинают заниматься нераскаянные чекисты, когда провозглашение государственных приоритетов становится удобной ширмой для преступлений. Опыт северных конвоев свидетельствует, что в подобных условиях даже самые, казалось бы, благонамеренные программы имеют ярко выраженную тенденцию завершаться бесконечными шеренгами нечитаемых кладбищенских табличек.
Очень точно уловил главный урок подвига многонационального конвойного содружества архангельский профессор Михаил Супрун, заключив свою книгу «Ленд-лиз и северные конвои» достойным её героев выводом: «И как бы ни продолжалась далее дискуссия, одно остаётся бесспорным: нет и не может быть ничего ценнее в этом мире, чем жизнь человека». Кстати сказать, точно такая же мысль содержится и в главном законе нашей страны – вот только об этом «конституционном поле» отдельной человеческой личности нынешние российские власти, точь-в-точь как и при Иосифе Виссарионовиче, почему-то предпочитают не вспоминать.
Жертвы Ялты
А. Столыпин