Читаем Wu-Tang Clan. Исповедь U-GOD. Как 9 парней с района навсегда изменили хип-хоп полностью

Все это сделало меня жестче. Я был единственным ребенком, у меня не было старших братьев и сестер, которые бы вступились за меня, поэтому я просто принимал происходящее, как мог. Однако я никогда не сдавался и не убегал; и всегда старался ответить такими же сильными ударами, какие получал сам. По крайней мере, после того как они избили меня, они узнали, что я за человек, и начали уважать немного больше. Иногда ты можешь бороться и проиграть, но все же заслужить уважение, просто потому что постоял за себя.

И где бы я ни находился, я всегда придерживаюсь этого правила. Вот почему я практически ничего не боюсь. После того как тебя часто избивали, тебе ничего не остается, кроме как становиться лучше и сильнее. Я научился уклоняться от ударов, вырываться из толпы, если тебя окружили, и нырнуть в нее, если понадобится. Я называл это «Скуби-Ду». Но было нелегко научиться драться; единственный способ – просто драться.

Я был тем, кто дрался без колебаний, потому что я рос на районе. Если ты что-то знаешь о том, как устроено большинство гетто, то наверняка знаешь, что праджекты – это трущобы внутри трущоб. Жизнь в такой среде подарила мне шестое чувство. Она подсказывала, что искать, даже прежде, чем в этом появлялась необходимость. Она научила меня оттачивать этот инстинкт и защищать себя в любой ситуации.

Иногда нам удавалось сбежать, иногда нет. Мой приятель Луни мог обхитрить «Банду Авеню», как Гершел Уокер[4]. А я не мог так, как он. Он знал приемчики. Он мог сделать так, чтобы старшие ребята, преследовавшие его, оказались лицом на земле. Он был быстрым и ловким. Он был самым отмороженным мастером обмана. Он мог заставить «Банду Авеню» в их крутых плейбойских ботинках British Walkers[5] поскользнуться, покатиться и упасть. Он забегал по пандусу к дому, а сбегал по лестнице, затем спускался с холма и прятался за стеной, а когда банда пробегала мимо, он взбирался обратно на холм и просто так для профилактики обводил вокруг пальца нескольких из них еще раз на вершине. Они никак не могли его поймать.

Помню, однажды они сожгли наш клуб в отместку за то, что мы обстреляли их шариками с водой, как раз когда они только переоделись в новую одежду и курили крэк. Как-то зимой мы встретились с ними на замерзшем пруду. Эти отморозки начали прыгать по льду, чтобы он треснул и мы попадали в воду. Если бы лед треснул, то мы запросто могли погибнуть.

Это было похоже на замкнутый круг. Мы пытались сопротивляться, но все же были просто маленькими детьми. Нам ничего не оставалось, кроме как сколотить собственную банду. Так мы стали «ДСБ» – «Детской спасательной бандой». Собрались ребята из домов по соседству. Мы все держались вместе. В нашу банду входили Кейн, Джи-Си, Винни, Raekwon, Килла Кейн, Забо, Лав Гад, Чаз, Мисер, Герш, Луни, Си Басс, Кэб… нас было много.

После этого ситуация в нашем квартале стала поспокойнее. «ДСБ» состояла исключительно из малолеток, живущих по соседству, и просуществовала с начальной школы до средней, потом мы стали «ХСН» – «Хер с ними». В конечном счете в старшей школе мы превратились в «Отряд крушения», о котором я расскажу позже.


Несмотря на то что мы с мамой переехали на остров, мы все еще поддерживали бруклинские связи. Я – ядерная смесь Стейтен-Айленда и Бруклина. Когда мама на несколько недель брала отпуск и хотела побыть одна дома, она отправляла меня к бабушке с дедушкой, которые жили в Браунсвилле, Краун-Хайтс и Клинтон-Хилле. Я видел столько творящейся там херни, просто немыслимо. Во всех деталях. Я ездил к бабушке в Браунсвилл или к кузенам в Томпкинс. Мой дед жил между Сент-Джеймс-Плейс и Кембридж-Плейс, в квартале от того места, где обитал Biggie[6].

В Бруклине было по-своему сурово. Он был просто грязный. Там построили двадцать или тридцать кварталов: Браунсвилл, Форт Грин, Марси, Томпкинс, Ред Хук, Гоуанус, Бушвик. Все они были похожи на концлагеря для бедных черных. То же самое с Бронксом.

Но самым безумным было то, что мне приходилось ездить от Стейтен-Айленда до Бруклина одному. Мне было всего восемь или девять лет, мама давала мне денег на дорогу и отправляла одного, приходилось ехать в метро и плыть на пароме на другую сторону. Я прыгал на поезд № 4 в Боулинг-Грин, выходил на Истерн-Паркуэй, там пересаживался на автобус и ехал в Браунсвилл, затем выходил на остановке у букмекерской конторы на Питкин-авеню и шел к бабушке. Нынешние дети не поймут, насколько мы были свободны. Сегодня маму могли бы посадить за жестокое обращение с детьми.

Тогда все было по-другому: взрослые не носились так с детьми. Я уверен, что были похищения и прочая херня, но мы все равно были предоставлены сами себе. Мама даже посылала меня за сигаретами в магазин на углу. Сейчас так сделать не получится. Продавцы сразу же скажут: «Малявка, вали на хер отсюда».

Перейти на страницу:

Похожие книги

100 великих гениев
100 великих гениев

Существует много определений гениальности. Например, Ньютон полагал, что гениальность – это терпение мысли, сосредоточенной в известном направлении. Гёте считал, что отличительная черта гениальности – умение духа распознать, что ему на пользу. Кант говорил, что гениальность – это талант изобретения того, чему нельзя научиться. То есть гению дано открыть нечто неведомое. Автор книги Р.К. Баландин попытался дать свое определение гениальности и составить свой рассказ о наиболее прославленных гениях человечества.Принцип классификации в книге простой – персоналии располагаются по роду занятий (особо выделены универсальные гении). Автор рассматривает достижения великих созидателей, прежде всего, в сфере религии, философии, искусства, литературы и науки, то есть в тех областях духа, где наиболее полно проявились их творческие способности. Раздел «Неведомый гений» призван показать, как много замечательных творцов остаются безымянными и как мало нам известно о них.

Рудольф Константинович Баландин

Биографии и Мемуары
120 дней Содома
120 дней Содома

Донатьен-Альфонс-Франсуа де Сад (маркиз де Сад) принадлежит к писателям, называемым «проклятыми». Трагичны и достойны самостоятельных романов судьбы его произведений. Судьба самого известного произведения писателя «Сто двадцать дней Содома» была неизвестной. Ныне роман стоит в таком хрестоматийном ряду, как «Сатирикон», «Золотой осел», «Декамерон», «Опасные связи», «Тропик Рака», «Крылья»… Лишь, в год двухсотлетнего юбилея маркиза де Сада его творчество было признано национальным достоянием Франции, а лучшие его романы вышли в самой престижной французской серии «Библиотека Плеяды». Перед Вами – текст первого издания романа маркиза де Сада на русском языке, опубликованного без купюр.Перевод выполнен с издания: «Les cent vingt journees de Sodome». Oluvres ompletes du Marquis de Sade, tome premier. 1986, Paris. Pauvert.

Донасьен Альфонс Франсуа Де Сад , Маркиз де Сад

Биографии и Мемуары / Эротическая литература / Документальное
Академик Императорской Академии Художеств Николай Васильевич Глоба и Строгановское училище
Академик Императорской Академии Художеств Николай Васильевич Глоба и Строгановское училище

Настоящее издание посвящено малоизученной теме – истории Строгановского Императорского художественно-промышленного училища в период с 1896 по 1917 г. и его последнему директору – академику Н.В. Глобе, эмигрировавшему из советской России в 1925 г. В сборник вошли статьи отечественных и зарубежных исследователей, рассматривающие личность Н. Глобы в широком контексте художественной жизни предреволюционной и послереволюционной России, а также русской эмиграции. Большинство материалов, архивных документов и фактов представлено и проанализировано впервые.Для искусствоведов, художников, преподавателей и историков отечественной культуры, для широкого круга читателей.

Георгий Фёдорович Коваленко , Коллектив авторов , Мария Терентьевна Майстровская , Протоиерей Николай Чернокрак , Сергей Николаевич Федунов , Татьяна Леонидовна Астраханцева , Юрий Ростиславович Савельев

Биографии и Мемуары / Прочее / Изобразительное искусство, фотография / Документальное
Образы Италии
Образы Италии

Павел Павлович Муратов (1881 – 1950) – писатель, историк, хранитель отдела изящных искусств и классических древностей Румянцевского музея, тонкий знаток европейской культуры. Над книгой «Образы Италии» писатель работал много лет, вплоть до 1924 года, когда в Берлине была опубликована окончательная редакция. С тех пор все новые поколения читателей открывают для себя муратовскую Италию: "не театр трагический или сентиментальный, не книга воспоминаний, не источник экзотических ощущений, но родной дом нашей души". Изобразительный ряд в настоящем издании составляют произведения петербургского художника Нади Кузнецовой, работающей на стыке двух техник – фотографии и графики. В нее работах замечательно переданы тот особый свет, «итальянская пыль», которой по сей день напоен воздух страны, которая была для Павла Муратова духовной родиной.

Павел Павлович Муратов

Биографии и Мемуары / Искусство и Дизайн / История / Историческая проза / Прочее