Читаем Wu-Tang Clan. Исповедь U-GOD. Как 9 парней с района навсегда изменили хип-хоп полностью

Однажды мы с Монстром мылись в душе, нам выделялось определенное количество времени, прежде чем придет следующая группа. Но мы не торопились, просто сидели и обсуждали всякую хрень, и все закончилось тем, что мы немного задержались. Пришли старшие, а мы не успели смыть мыло.

Старшие рявкнули: «Эй, вы, мелкотня, валите отсюда, чтобы мы могли помыться».

Мы с Монстром завелись с полоборота; каждый из нас привык драться, я всегда норовил ударить первым и мог втащить любому, и глазом не моргнуть.

Когда ты «на взводе», первый удар похож на прорвавшуюся плотину. Если ты давно не дрался, то можешь не решиться ударить кого-то просто потому, что ты какое-то время не делал этого. После того, как ты съездил паре-тройке человек по морде, это становится второй натурой. К тому времени, когда ты бьешь пятого или шестого, это уже рефлекс.

Так что в тот момент мы, мелкота, были готовы к стычке – у нас не было абсолютно никаких проблем с тем, чтобы врезать любому, кто вел себя как-то не так.

Так вот, мы оказались в душе, в тапочках, намыленные, лицом к лицу с этими мудаками. Мы вытаращились на старших: «Да вы вообще знаете, с кем разговариваете?» Завязалась нешуточная драка. К тому времени, как пришли воспитатели, все мы были просто покрыты мылом, и они такие: «Йоу, что здесь происходит?» А другие дети такие: «Йоу, мы просто пытаемся воспользоваться душем, просто хотим помыться».

Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом, о чем я тогда думал. Я был таким маленьким, маленьким чокнутым человечком. Я был сумасшедшим.

Зато после этой стычки они, без сомнения, стали нас уважать. Всякий раз, когда весь лагерь собирался вместе, они тыкали на нас и говорили: «Не связывайся с этими двумя, или они вам зададут жару». У нас было мужество. Это тогда я понял, что могу выстоять самостоятельно, даже будучи мальчишкой.

И именно тогда я впервые понял, что мне нравится эта херня со славой, мне нравится быть известным.

И это не изменилось.

Взросление на улице

Было интересно расти на Стейтен-Айленде. Остров был необычным местом, потому что в 70-е годы, когда мы туда переехали, его большая часть еще была сельской. И он был немного отдален от электричества города. Некоторые аспекты жизни отличались от типичного городского быта. И это было на порядок лучше Браунсвилла, по крайней мере пока не началась эпоха крэка.

Люди думают, что Стейтен-Айленд – это недоразумение. Но со Стейтен-Айлендом лучше не шутить. Прежде всего этот остров – небольшой городок. Округи типа Манхэттена и Бруклина такие большие, что я мог бы кого-нибудь пристрелить и исчезнуть, как пердеж на ветру. На острове такое провернуть невозможно, он слишком мал. Если ты ввязался с кем-то в разборки, рано или поздно ты встретишь его снова. Ты не сможешь просто убежать от своих проблем. Так что тебе придется сжать кулаки, стрелять, резать, колоть, что угодно – главное, заявить о своих правах. Или тебя надуют, или ты надуешь. Вот такой это остров.

В это время вся общественная жизнь была связана с бандами. Когда я говорю «банда», я не имею в виду, что мы все были похоже одеты, стреляли в людей и все такое. Люди просто объединялись и держались вместе. У них было что-то общее: один район, одна школа, что угодно – и они просто собирались вместе. Вот так мы и росли.

В моем районе была банда под названием «Банда Авеню», старшие ребята, которые все время нас запугивали. Им было лет пятнадцать-шестнадцать, а нам всего восемь-девять. Они подходили к нам сзади и говорили: «Посмотри на себя, маленький грязный ублюдок», – а потом убегали. Мы были мелкотой, которая действовала им на нервы, и они изводили нас. Я никогда не сидел дома и не играл у окна, просто глядя на улицу, я гулял, хотя выход из дома всегда означал риск быть избитым «Бандой Авеню».

Быть избитым и быть поверженным – разные вещи. Поражение означало, что тебя растоптали и уничтожили и тебе лучше отправиться в больницу. Избиение же означало только то, что ты получил шлепки, удары в грудь, пощечины и захваты шеи. Помимо шлепков, прыжков, резких тычков по руке и классических ударов по «открытой груди», когда кто-то перехватывал тебе руки, пока другой колотил.

Они действительно пытались нас покалечить. Им так все это нравилось, что они гонялись за нами каждый день. Они набрасывались на нас, заламывали нам ноги и отбирали наши гроши. Они держали нас и били по ногам, пока мы не теряли способность ходить.

После стычек мы поднимались на крышу и бросали в них гравий и камни. Каждая крыша в общинах Клифтон и Парк-Хилл была покрыта россыпью рыхлого гравия и небольших камней, из которых получались идеальные метательные боеприпасы. Или мы ждали, пока они переоденутся в свою лучшую одежду или пойдут курить крэк, и тогда начинали кидать в них шариками с водой. Они всегда ловили нас. Но нам было все равно. Это было похоже на партизанскую войну. Бей и беги и принимай удары, как мужчина, когда тебя поймают.

Перейти на страницу:

Похожие книги

100 великих гениев
100 великих гениев

Существует много определений гениальности. Например, Ньютон полагал, что гениальность – это терпение мысли, сосредоточенной в известном направлении. Гёте считал, что отличительная черта гениальности – умение духа распознать, что ему на пользу. Кант говорил, что гениальность – это талант изобретения того, чему нельзя научиться. То есть гению дано открыть нечто неведомое. Автор книги Р.К. Баландин попытался дать свое определение гениальности и составить свой рассказ о наиболее прославленных гениях человечества.Принцип классификации в книге простой – персоналии располагаются по роду занятий (особо выделены универсальные гении). Автор рассматривает достижения великих созидателей, прежде всего, в сфере религии, философии, искусства, литературы и науки, то есть в тех областях духа, где наиболее полно проявились их творческие способности. Раздел «Неведомый гений» призван показать, как много замечательных творцов остаются безымянными и как мало нам известно о них.

Рудольф Константинович Баландин

Биографии и Мемуары
120 дней Содома
120 дней Содома

Донатьен-Альфонс-Франсуа де Сад (маркиз де Сад) принадлежит к писателям, называемым «проклятыми». Трагичны и достойны самостоятельных романов судьбы его произведений. Судьба самого известного произведения писателя «Сто двадцать дней Содома» была неизвестной. Ныне роман стоит в таком хрестоматийном ряду, как «Сатирикон», «Золотой осел», «Декамерон», «Опасные связи», «Тропик Рака», «Крылья»… Лишь, в год двухсотлетнего юбилея маркиза де Сада его творчество было признано национальным достоянием Франции, а лучшие его романы вышли в самой престижной французской серии «Библиотека Плеяды». Перед Вами – текст первого издания романа маркиза де Сада на русском языке, опубликованного без купюр.Перевод выполнен с издания: «Les cent vingt journees de Sodome». Oluvres ompletes du Marquis de Sade, tome premier. 1986, Paris. Pauvert.

Донасьен Альфонс Франсуа Де Сад , Маркиз де Сад

Биографии и Мемуары / Эротическая литература / Документальное
Академик Императорской Академии Художеств Николай Васильевич Глоба и Строгановское училище
Академик Императорской Академии Художеств Николай Васильевич Глоба и Строгановское училище

Настоящее издание посвящено малоизученной теме – истории Строгановского Императорского художественно-промышленного училища в период с 1896 по 1917 г. и его последнему директору – академику Н.В. Глобе, эмигрировавшему из советской России в 1925 г. В сборник вошли статьи отечественных и зарубежных исследователей, рассматривающие личность Н. Глобы в широком контексте художественной жизни предреволюционной и послереволюционной России, а также русской эмиграции. Большинство материалов, архивных документов и фактов представлено и проанализировано впервые.Для искусствоведов, художников, преподавателей и историков отечественной культуры, для широкого круга читателей.

Георгий Фёдорович Коваленко , Коллектив авторов , Мария Терентьевна Майстровская , Протоиерей Николай Чернокрак , Сергей Николаевич Федунов , Татьяна Леонидовна Астраханцева , Юрий Ростиславович Савельев

Биографии и Мемуары / Прочее / Изобразительное искусство, фотография / Документальное
Образы Италии
Образы Италии

Павел Павлович Муратов (1881 – 1950) – писатель, историк, хранитель отдела изящных искусств и классических древностей Румянцевского музея, тонкий знаток европейской культуры. Над книгой «Образы Италии» писатель работал много лет, вплоть до 1924 года, когда в Берлине была опубликована окончательная редакция. С тех пор все новые поколения читателей открывают для себя муратовскую Италию: "не театр трагический или сентиментальный, не книга воспоминаний, не источник экзотических ощущений, но родной дом нашей души". Изобразительный ряд в настоящем издании составляют произведения петербургского художника Нади Кузнецовой, работающей на стыке двух техник – фотографии и графики. В нее работах замечательно переданы тот особый свет, «итальянская пыль», которой по сей день напоен воздух страны, которая была для Павла Муратова духовной родиной.

Павел Павлович Муратов

Биографии и Мемуары / Искусство и Дизайн / История / Историческая проза / Прочее