Тем временем объективная реальность, данная Нель в ощущении, внушала серьезные опасения. Причем Нель даже не могла с ходу оценить, что же ее больше тревожит: сама реальность или неадекватность собственных ощущений. Окружающий мир бился в истерике и рассыпа́лся на невротичные осколки, которые скандалили, уезжали на вокзал, хлопнув дверью, пили без продыху, с тяжелым вздохом говорили «ты меня не любишь» и со слезами на глазах признавались «я тебя не люблю». У них болели родители, капризничали дети, а что самое ужасное — их всех когда-то научили буквам и цифрам. Поэтому они писали длинные душераздирающие письма, а в промежутках набирали номер телефона.
«Бедный окружающий мир, — думала Нель, поднимаясь по знакомой лестнице, — мне тебя очень жалко, я бы тебя даже погладила по загривку, но боюсь, что ты меня укусишь: у тебя пена на губах, безумные глаза и судорожные движения, смахивающие на агонию. Я думаю, что пора пристрелить тебя из жалости, мой дорогой и любимый окружающий мир, и создать новый, на этот раз на трезвую голову, учитывая все недостатки предыдущего. А если дивный старый мир не хочет, чтобы я его пристрелила, то пусть сам куда-нибудь уйдет и заберет с собой все свои гвоздики для забивания в мозг, иголки для втыкания под ногти, щипчики для выдирания волос, дыбу, и вот эту вот веревочку с узелками для памяти тоже пусть заберет, а то я за себя не отвечаю».
Света не поверила, конечно, ну а кто бы поверил? Вот вы бы поверили? Дорогая, эта женщина от меня беременна, но я здесь ни при чем. Раньше хоть можно было свалить на другого, мол, с чего вы взяли, что от меня? Она сама говорит? Мало ли что она говорит, говорите и вы... Но генетическая экспертиза не ошибается, Нель это прекрасно понимала, поэтому утешать Свету не решилась, а просто затащила ее домой, напоила вином и неожиданно для себя рассказала про Олега. И про то, что не знает, как теперь с Юлькой встретиться, и про то, что жалеет ужасно, ну не то чтобы жалеет, но вот понимаешь, Светочка, помутнение, обычное помутнение, знаешь ведь, как это бывает...
— Теперь уже знаю, — мрачно ответила Света. — Трах-бах, помутнение, шел, упал, очнулся — ребенок. — Помолчала немного и добавила, что собирается подавать на развод.
Нель убеждала, доказывала, кричала и топала ногами, но без особенных успехов.
— Мне плевать, — сказала Света, — что он с ней переспал, мало ли что бывает по пьяни. Но то, что он мне врал три месяца... Я ему говорила, еще когда мы только познакомились, что могу простить все, кроме вранья. Костя тогда смеялся и говорил, что пытаться понять женщин — напрасный труд. Вроде как он тебе признавался в измене, а ты кричала, что ничего не хочешь знать и пусть в следующий раз врет, что ходил в библиотеку.
— Я помню, — улыбнулась Нель, — мне казалось, что он специально изменяет, чтобы потом об этом рассказать. А я тогда свое получила: вернулась как-то из библиотеки, а он на меня кидается как ненормальный. Где была, спрашивает. В библиотеке была, говорю. Он меня чуть не убил... Но ты зря так бурно реагируешь, подожди хотя бы пару месяцев, в таком состоянии нельзя принимать решения.
— Знаешь, Нелька, это не я принимаю решение. Это Костя принял решение, когда соврал. Может, для него важно иметь своего родного ребенка, я же не знаю...
— Ну знаешь, мать, ты просто фантастическая дура! У тебя вообще глаза есть? Попробуй только подать на развод, я с тобой разговаривать перестану. Господи, почему ты окружил меня такими идиотами? В мире ведь столько умных людей...
Нелечка, ты знаешь, мне после родов такие сны кошмарные снились. Что Ирочка выпала из окна и я смотрю на нее сверху, она летит и мне улыбается, а я ничего не могу сделать. Невообразимый какой-то ужас. Или что ее разрезало пополам, я держу ее в руках, а она еще даже не успела почувствовать, смотрит на меня, моргает.
Я по врачам ходила, мне какие-то травки выписывали — а что делать, я же грудью кормила. А потом Михаил Семенович мне сказал: «Дина, ты знаешь, что наша дочь когда-нибудь умрет? И мы ничего не можем с этим поделать. Она ходит, улыбается и ни о чем не подозревает, но она умрет». Я тогда несколько дней рыдала, даже молоко пропало, еле-еле в себя пришла. Но кошмары закончились.
Вот только недавно очень похожий сон приснился про Женечку.
Михаил Семенович надо мной смеется. Обещает выстроить фамильный склеп. Вот гонорар получит и выстроит, а без второй машины обойдемся, говорит.
Но ты знаешь, смех смехом, а я бы хотела иметь фамильный склеп. Приходить туда, детей приводить. Чтобы все близкие в одном месте лежали. С живыми так не получается, они вечно разбегаются как тараканы, кто в отпуск, кто в командировку или вот как Юлечка — куда глаза глядят. Так хоть бы за мертвыми по всему кладбищу не скакать... Только не вздумай Михаилу Семеновичу рассказать, он меня тогда вовсе со свету сживет. В этот самый склеп прямиком.