Читаем Забвению не подлежит полностью

Помимо своих непосредственных обязанностей «адъютанта» я еще стал и «фотокорреспондентом» — подаренный отцом ФЭД запечатлел немало интересных моментов пребывания руководителей республики в частях дивизии.

В последний вечер перед отъездом А. Снечкус мне сообщил, что от брата и всей группы, заброшенной в тыл врага, нет никаких вестей…

Уснул в ту ночь поздно. Тревожные мысли о брате все время терзали, не давали покоя. Но спать пришлось недолго — перед рассветом меня разбудил заместитель начальника отдела Й. Чебялис:

— Только что сообщили — в 156-м полку ЧП: диверсанты напали на наш патруль — одного красноармейца убили, второго ранили. Надо срочно ехать на место. С тобой поедет следователь прокуратуры Сюндюков — за ним уже послана машина.

С Федором Сюндюковым мне уже приходилось расследовать не одно происшествие, и я был очень доволен таким коллегой. К тому времени Федор уже был опытным юристом, лучше меня разбирался в тонкостях криминалистики, и я многому у него учился. Да и как человек он был приятный, доброжелательный, и я с ним быстро подружился.

Когда мы прибыли в полк, нам сообщили следующие отправные данные о происшествии.

После полуночи вблизи расположения 156-го стрелкового полка раздались выстрелы. Прибывший патруль обнаружил убитого красноармейца 7-й стрелковой роты Феофана Смирнова. Рядом с ним лежал без сознания раненый рядовой той же роты Иван Яшин. Придя в себя, он рассказал, что во время патрулирования на них напали какие-то неизвестные лица и открыли огонь из автоматов.

Место происшествия — лужайка среди кустарника, около развилки проселочных дорог. Рядом пруд.

Самым тщательным образом — сантиметр за сантиметром обследовали все кругом. Обнаружили свежесвернутую неприкуренную самокрутку, кисет с махоркой, две винтовочные выстреленные гильзы, воткнутую в землю колышек-рогатку, влажный простреленный чехол от фляги, винтовку убитого красноармейца. Однако винтовки Яшина нигде не было, и наши поиски никаких результатов не давали.

— Исчезла, как в воду канула, — посетовал кто-то из наших помощников, и эти слова натолкнули Сюндюкова на мысль:

— Ну-ка, давайте действительно поищем в воде!

На дне пруда нашли винтовку Яшина, а в патроннике — выстреленную гильзу…

К середине дня при содействии специалистов — медицинских работников и оружейников — нам удалось с достоверной точностью восстановить всю картину происшествия минувшей ночи.

…У развилки дорог Смирнов остановился, из кисета насыпал щепоть махорки в бумажку и завернул самокрутку.

Он был спокоен — следом в нескольких шагах от него шел его товарищ по взводу. Он, конечно, не мог даже заподозрить Яшина в намерении совершить страшное злодеяние. Преступник выстрелил ему в спину, а когда Смирнов упал, прикончил его второй пулей в голову. Яшин спешил — на вбитый в землю колышек положил свою винтовку, к дулу подставил левую ладонь, одетую в смоченный водой чехол от фляги (слышал, что так делают, чтобы не осталось вокруг раны следов от пороха), и нажал на спусковой крючок…

Услышав топот бегущих на выстрелы патрулей, Яшин бросил винтовку в пруд и лег наземь…

— Где я, что со мной? — промямлил «очнувшийся» Яшин…

Мы столкнулись с отвратительной личностью, настоящим выродком, который думал об одном — как увильнуть от фронта, как спасти свою шкуру, пусть даже ценой жизни товарища. Ему были безразличны слезы оставшихся сирот и вдовы Смирнова, ему было наплевать на судьбу Родины, на участь своего народа…

«Из такой мрази гитлеровцы вербуют своих пособников, предателей, шпионов», — подумал я, объявляя Яшину об окончании следствия по его делу, которое оказалось не столь сложным, как первоначально можно было предположить. Инсценировка Яшиным нападения диверсантов была настолько примитивно сработана, что особых усилий для разоблачения преступника не потребовалось — улик было больше чем достаточно!

Ровно сутки прошли с момента совершения Яшиным преступления. В 1 час 15 минут ночи военный трибунал дивизии приступил к рассмотрению его дела. Приговор мог быть только один — расстрел!

Всеми проклятый, презираемый, стоял Яшин перед строем полка, не смея поднять головы…


20 октября штаб дивизии, 167-й стрелковый полк и отдельные подразделения дивизии переехали в Тубу. Обосновались в старых казармах.

Хотя о нашем пребывании в газетах, естественно, не сообщалось и расклеенных объявлений об этом тоже не было, туляки довольно скоро узнали, что в городе расквартировалась литовская воинская часть.

Например, идут по улице два командира Красной Армии и ведут между собой разговор на каком-то непонятном, иностранном языке, а при обращении к местным жителям переходят на русский.

К военнослужащим дивизии все, как правило, относились с подчеркнутым вниманием.

Перейти на страницу:

Все книги серии Военные мемуары

На ратных дорогах
На ратных дорогах

Без малого три тысячи дней провел Василий Леонтьевич Абрамов на фронтах. Он участвовал в трех войнах — империалистической, гражданской и Великой Отечественной. Его воспоминания — правдивый рассказ о виденном и пережитом. Значительная часть книги посвящена рассказам о малоизвестных событиях 1941–1943 годов. В начале Великой Отечественной войны командир 184-й дивизии В. Л. Абрамов принимал участие в боях за Крым, а потом по горным дорогам пробивался в Севастополь. С интересом читаются рассказы о встречах с фашистскими егерями на Кавказе, в частности о бое за Марухский перевал. Последние главы переносят читателя на Воронежский фронт. Там автор, командир корпуса, участвует в Курской битве. Свои воспоминания он доводит до дней выхода советских войск на правый берег Днепра.

Василий Леонтьевич Абрамов

Биографии и Мемуары / Документальное
Крылатые танки
Крылатые танки

Наши воины горделиво называли самолёт Ил-2 «крылатым танком». Враги, испытывавшие ужас при появлении советских штурмовиков, окрестили их «чёрной смертью». Вот на этих грозных машинах и сражались с немецко-фашистскими захватчиками авиаторы 335-й Витебской орденов Ленина, Красного Знамени и Суворова 2-й степени штурмовой авиационной дивизии. Об их ярких подвигах рассказывает в своих воспоминаниях командир прославленного соединения генерал-лейтенант авиации С. С. Александров. Воскрешая суровые будни минувшей войны, показывая истоки массового героизма лётчиков, воздушных стрелков, инженеров, техников и младших авиаспециалистов, автор всюду на первый план выдвигает патриотизм советских людей, их беззаветную верность Родине, Коммунистической партии. Его книга рассчитана на широкий круг читателей; особый интерес представляет она для молодёжи.// Лит. запись Ю. П. Грачёва.

Сергей Сергеевич Александров

Биографии и Мемуары / Проза / Проза о войне / Военная проза / Документальное

Похожие книги

Адмирал Советского Союза
Адмирал Советского Союза

Николай Герасимович Кузнецов – адмирал Флота Советского Союза, один из тех, кому мы обязаны победой в Великой Отечественной войне. В 1939 г., по личному указанию Сталина, 34-летний Кузнецов был назначен народным комиссаром ВМФ СССР. Во время войны он входил в Ставку Верховного Главнокомандования, оперативно и энергично руководил флотом. За свои выдающиеся заслуги Н.Г. Кузнецов получил высшее воинское звание на флоте и стал Героем Советского Союза.В своей книге Н.Г. Кузнецов рассказывает о своем боевом пути начиная от Гражданской войны в Испании до окончательного разгрома гитлеровской Германии и поражения милитаристской Японии. Оборона Ханко, Либавы, Таллина, Одессы, Севастополя, Москвы, Ленинграда, Сталинграда, крупнейшие операции флотов на Севере, Балтике и Черном море – все это есть в книге легендарного советского адмирала. Кроме того, он вспоминает о своих встречах с высшими государственными, партийными и военными руководителями СССР, рассказывает о методах и стиле работы И.В. Сталина, Г.К. Жукова и многих других известных деятелей своего времени.Воспоминания впервые выходят в полном виде, ранее они никогда не издавались под одной обложкой.

Николай Герасимович Кузнецов

Биографии и Мемуары
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное