— Почему же нет? — укоризненно, слегка взволнованным голосом сказала побледневшая Аурика. — Я знаю многих молодых студентов, которые женились, чтобы иметь возможность продолжать учение. Если к тому же есть и приданое...
— Во всяком случае, вы хорошо сделали, что предупредили меня, иначе я мог бы повредить вам, сам того не сознавая. Вы меня приглашали... Но больше я не буду приходить к вам...
— Нет, я прошу вас, приходите, домнул Феликс. Какое, в конце концов, нам дело до света! Склонности зарождаются постепенно...
— Но я, — пролепетал Феликс, — я не чувствую никакой склон... никакой вины!
И, бормоча какие-то извинения, он выскользнул за дверь.
— Отилия, ты была права, — сознался Феликс. — Аурика неправильно поняла мои визиты. Как сделать, чтобы она оставила меня в покое?
— От Аурики так легко не отделаешься, — сказала Отилия. — Во всяком случае, ты ведь вряд ли собираешься на ней жениться, значит, она до конца дней будет ненавидеть тебя.
Позднее Отилия рассказала Феликсу, что Аурика пожаловалась дяде Костаке, будто Феликс держал себя с ней не по-джентльменски: он на улице, на виду у всех, брал ее под руку, часто входил к ней в комнату и этим ввел ее в заблуждение, заставив думать, что у него серьезные намерения. Дядя Костаке, обильно уснащая свою речь специальной терминологией, терпеливо разъяснил ей, что Феликс еще несовершеннолетний и как таковой не может нести никакой ответственности.
IV
Постепенно Феликс привык к порядкам в доме дяди Костаке и стал чувствовать себя там хорошо. В этом доме каждый делал что хотел, не спрашивая разрешения у других, и юноша пользовался полной свободой, которая составляла резкий контраст с суровостью его прежней жизни и оказалась благотворной для его замкнутого характера. Присущая Феликсу внутренняя дисциплина оберегала его от излишеств. Благодаря свободе исчезла его застенчивость и пробудилось сознание собственного достоинства. Отношения его с родными были лишены подлинной теплоты и сердечности, а окружающие проявляли к нему сдержанное сочувствие, и это еще сильнее развивало природное честолюбие юноши. Он нетерпеливо ожидал начала занятий в университете, горя желанием взяться за работу и как можно скорее сделать карьеру. Он уже сейчас строил планы на будущее и, перечеркивая в календаре миновавшие недели, считал, сколько месяцев осталось до его совершеннолетия.
— Как-то раз ему понадобилось купить книги и кое-что из одежды, и после некоторого колебания он пришел к дяде Костаке просить денег.
— О! — старик выпучил глаза и долго не мог ничего произнести. Потом, заикаясь, сказал, что у него нет денег, затем — что из доходов этого года ничего не осталось и, наконец, что доходы меньше, чем должны быть, и он сам не знает, как выйдет из положения.
— Почему бы тебе не давать частные уроки? — доверительно предложил он. — И карманные деньги имел бы и мне кое-что давал бы, чтобы я мог улучшить твое содержание.
Феликс не посмел возразить и даже в этот раз ему не пришло в голову спросить дядю Костаке, каково, собственно говоря, его имущество, которым тот управляет. Ему было стыдно перед Отилией. Однако Феликс знал, что за сдачу внаем магазинов и квартир в доме в Яссах должны поступать деньги, и, сделав кое-какие приблизительные подсчеты (он располагал не слишком точной информацией об этом), пришел к выводу, что ему каждый месяц причитается несколько сот лей, которых с избытком хватило бы и на плату за пансион и на всякие дополнительные расходы. Уроки он давать не хотел, потому что намеревался все свои силы посвятить ученью. Отилия заметила подавленное настроение Феликса, принялась его расспрашивать и не отстала, пока не выведала всего.
— Папа всегда такой, — возмутилась она. — Не стоит огорчаться, надо просто уметь к нему подойти. Предоставь это мне.
И правда, вскоре после этого разговора Отилия взяла дядю Костаке под руку и ласково повела в дом, чтобы «сказать ему кое-что». Беседа тянулась долго, и Феликс слышал воркотню старика и умоляющий голосок Отилии. Однако Отилия вышла расстроенная и не стала ничего объяснять Феликсу. На другое утро Отилия, в новом кружевном платье, собираясь уходить, подозвала Феликса и шепнула ему:
— Будь спокоен, я все устрою! Мне только надо ненадолго сходить в город.
Вернувшись, Отилия отвела Феликса в сторону и вручила ему триста лей.
— Но я очень прошу тебя ничего не говорить папе!
— Разве не он дал тебе эти деньги?
— Ну да, ну да, разумеется, он! Будь умником и делай так, как я говорю... Я все объясню тебе позже.