Он начал считать голоса и тут заметил Щукина. С любопытством поглядывая по сторонам, профессор приближался к столам в сопровождении Малченко.
— Прошу прощения, господа студенты, — заговорил он издали. — Но если обвиняемый заранее осужден, к чему понадобился восприемник?
— Возрос правильный, Николай Леонидович, — Красин снисходительно улыбнулся, — на суде восприемник не нужен, его время на покаянии, — и, копируя профессора, добавил: — Не общи одного дела к другому, разбирай порознь!
— Ловко! — поразился Щукин. — Ну-ка еще…
— Двум головам на одних плечах тесно, — не заставил себя упрашивать Герман. — Не потому ли иные из вас, голубчики мои, предпочитают не иметь головы вовсе? — Он укоризненно обвел взглядом
Красин был в ударе: и голос, и жесты — все щукинское.
Николай Леонидович слушал Германа завороженно. А тот и рад стараться:
— Дай курице грядку, изроет весь огород. Не будем рыть огород, голубчики мои, сядем на грядку. Станем грешить и каяться, каяться и грешить. — Герман усадил Щукина на почетное место так, что тот и не заметил этого. — Слава богу, грехов у нас больше, чем покаяний. Надолго хватит.
Пользуясь моментом, Малченко разлил мозельвейн.
— Восприемник — это тот человек, который принимает ребенка от купели, — сделав паузу, заговорил Герман обычным голосом. — И мы рады, что нашелся человек, которому можно передать сегодня нашего товарища из рук в руки.
Тост получился неожиданно серьезным. Щукин смутился. Петр тоже.
— Кайся! — пришел ему на выручку Герман. — Дякуй!
— Каюсь… Спасибо, что вспомнили…
Чувствуя неловкость от собственной громоздкости, от того, что к нему приковано всеобщее внимание, Петр торопливо опустился на свободное место рядом со Степаном.
— Ты що турбуешься?
— Я не турбуюсь, — заоправдывался Петр. — Я радуюсь.
— Ну вот, — усмехнулся всегда спокойный и доброжелательный Василий Старков. — Два земляка встретились. Одного пора на дуэль вызывать, а то потеряем обоих.
— При чем тут дуэль? — удивился Щукин.
— А вы разве, Николай Леонидович, не знаете? Был такой случай: Бенкендорф нашего Глеба Кржижановского на дуэль вызывал. Не генерал, сын его. С химического отделения.
— За что же?
— Против чужеборцев выступил. — Старков огладил темно-русую, в завитках, бородку. — Есть у нас такие. Белая кость. Объявления, писанные не по-русски, непременно сорвут. Разговаривать на родном языке не позволят. А в тот раз Глеб за польских товарищей вступился. Не потому, что сам по отцу поляк, а потому, что нетерпим к национальному высокомерию.
— И что же Бенкендорф? Перчатку бросил? Как это у вас делается?
— Словесно.
— Ну и ну… Бенкендорф — чужеборец. Занятная история!
— На этом, правда, она и закончилась. Дуэлировать у него духу не хватило.
— А вы? Вы намеревались? — обратился к Кржижановскому профессор.
— Непременно, — голос у Глеба высокий, порывистый. — Любым образом! Однако… не переменить ли тему?
— Ишь, страсти-то, — покачал головой Щукин. — Чужеборцы, дуэлянты,
Пришлось Петру рассказать о себе.
— Отец из крестьян. Все умеет — и сеять, и строить… Сейчас лесным смотрителем служит. Кроме меня, в семье пять сыновей и две дочки. Я старший. Три года обучался в Томском реальном училище, остальные классы прошел в Киеве. Дополнительно занимался на механико-техническом отделении. Теперь там братья мои учатся — Виктор и Павло. В Технологическом сначала был вольнослушателем, подрабатывал в кузнечном на Путиловском. А теперь только учусь. Вот, собственно, и все.
— Ну что ж, — сказал Щукин. — Коротко, конечно, во ведь и жизнь у вас еще не длинная, милый друг. Всему свое время.
Петр испытал облегчение и в то же время будто о порожек споткнулся: не очень-то любопытен профессор.
А не мешало бы ему знать о студентах побольше, тогда и понять их легче.