Естественно, я не нашелся, чем парировать такой удар, и в результате заполз в заветную норку в расстроенных чувствах, утешаясь сознанием своей иррациональной, инфантильной вендетты — в отместку я наотрез отказался съесть хотя бы кусочек ее завтрака, въедливая вонь которого преследовала меня как насмешка вплоть до заветных трех ступенек, до порога зеленой двери, и даже сейчас витает едва уловимыми миазмами в моем убежище. Припав к бамбуковому столику, игнорируя его протестующе-жалобные скрипы и треск, я схватил ручку, нацарапал развернутую инвективу против своей супруги, и сразу же тщательно вымарал текст. Чудовищные фразы, вульгарные, мерзкие, такое не произносят вслух, еще не дописав их, я краснел от стыда. Не знаю, что находит на меня в подобные моменты, пугающая алая ярость, подчиняясь которой я способен на все. Что заставило меня испытать такую испепеляющую злость? Ведь то, что задумала Лидия, вовсе не так уж плохо. Она обладает замечательной способностью извлекать лучшее из худших ситуаций. Пожелав выяснить, как здесь обстоят дела, точнее, осмотрев их со своей колокольни, она увидела меня, сухопутного Робинзона, пугающего дикорастущей бородой и ужасным взглядом, а рядом Пятницу-Квирка, и не одного, а со своей квази-дочерью, — можно так назвать Лили? слова легли на бумагу прежде, чем я успел их оценить, — и сразу принялась за создание среды, призванной стать имитацией, пусть даже нелепой, нашего милого гнездышка, по которому я, по ее версии, так здесь истосковался. Ах, моя Лидия — воплощенная мать семейства, ангел-хранитель домашнего очага. Что ж, пусть попробует; чтобы превратить этот дом в «наш Дом», потребуется гораздо больше, чем ее поджаристый бекон и кровяная колбаса.