Горе одолело доктора Рейнхарта, словно недуг. Он перестал есть. Почти не спал, говорил очень мало. Он запирался в мастерской, откуда до ушей Мадлен иногда доносился стук молотка или скрип пилы. Но чаще по другую сторону двери бывало тихо. Она представляла его сидящим неподвижно. Иногда заглядывал Лефевр, настаивая, чтобы Рейнхарт ненадолго впустил его; несколько раз приходили столяр и ювелир, но главным спутником королевского часовщика оставалось одиночество.
– Так и слечь недолго, – вздыхала Эдме. – Я готовлю ему самые изысканные блюда – все, что он любит, – а он даже не притрагивается.
Вместо хозяина приготовленное поварихой ели слуги: омаров в масле, террины из зайчатины, корзиночки с карамелью и ганноверскую ветчину. «Безрадостный пир», – думала Мадлен, отдирая кусочек мяса, прилипший к верхнему нёбу.
Рейнхарт даже не стал разыскивать кучера, сбившего Веронику, настолько горе и потрясение высосали из него силы. В те редкие моменты, когда он появлялся за обеденным столом, Мадлен, набравшись храбрости, спрашивала, есть ли какие-то новости из полиции. С момента смерти Вероники прошло больше недели.
– Месье, они наверняка должны были что-то найти.
– Ничего они не нашли. Во всяком случае, они мне так сказали. Наверное, слишком заняты подавлением бунтов. Но что толку в этом, Мадлен? Вероника мертва.
– И вы не хотите узнать, по чьей вине? Не хотите наказать этих людей?
– Наказать… – горько усмехнувшись, повторил Рейнхарт; он произнес это слово с какой-то тщательностью, будто пробовал на вкус. – Допустим, мы найдем виновного. И какому наказанию, по-твоему, нужно его подвергнуть? Что бы ты сделала? Думаешь, мне станет легче или Вероника вдруг воскреснет?
Она не знала, что ответить хозяину. Казалось, в нем угасал свет жизни, как гаснет фитиль, когда в лампе кончается масло. Меж тем сама Мадлен, как бы ей ни хотелось оставаться в оцепенении, возвращалась к жизни.
Без лишних разговоров Мадлен и Жозеф взяли на себя работу, которую полиция, по их подозрению, делала спустя рукава или не делала вовсе. Они отправились на площадь Бодуайе искать место гибели Вероники. Место было бойкое и людное. Кареты норовили протиснуться между телегами. Через площадь, преграждая путь всякому движению, перегоняли на рынок скот. Как и в большинстве мест Парижа, здесь не было тротуаров, что заставляло прохожих брести по обочинам, пробираясь сквозь грязь и огибая навозные кучи. Проезжающие кареты заставляли людей прижиматься к стенам домов.
Первым Мадлен решила расспросить уличного торговца коньяком, чей красный нос свидетельствовал о его пристрастии к этому напитку. Она спросила, помнит ли он девушку, которую дней десять назад насмерть сбило каретой. Услышав вопрос, торговец нахмурился:
– Насмерть? Про такое не слышал. Девчонку тут не так давно зашибло лошадью. Про это слышал. И месяц назад мальчонка пострадал. Угодил под повозку. Вон там это было. – Торговец показал место. – Думаешь, кучер прощения попросил? Признал, что виноват? Как бы не так. Он все свалил на мальца и на мать. Орал, что надо следить за детьми и не позволять им одним шляться в такое время. Tout ça…[27]
– Он махнул рукой, словно подчеркивая жестокую нелепость таких происшествий.– Значит, про девушку, попавшую под карету, вы не слышали? – допытывалась Мадлен.
– Такого не слышал, – надул губы торговец. – Но я же не каждый день здесь бываю. Хожу и по другим площадям. Сейчас все только и говорят о пропавших детях, а не про уличные происшествия. Вы лучше спросите у местных торговцев, кто держит здесь лавки.
От местного табачника они тоже ничего толком не узнали. Жозефа он и на порог не пустил. Сам торговец не видел никакой девушки, сбитой каретой, и ничего об этом не слышал, хотя и допускает, что такое могло быть. Далее табачник назвал себя человеком занятым, которому некогда болтать с другими торговцами и докучливыми посетителями.
– Происшествия на этой площади не редкость. Мы полиции все уши прожужжали: сделайте что-нибудь. Столбики какие-нибудь поставили бы или ворота. Надо же как-то упорядочить движение карет. Площадь узкая. Думаете, они прислушались? Сделали что-то? Как бы не так! Плевать им, что каждый год под колесами и копытами гибнут сотни. Им-то что до этого? Они и детей пропавших искать не желают. Жизни бедняков – товар дешевый.
– Значит, девушки не было. И вы не помните, чтобы фиакр или карета сбили девушку и даже не подумали остановиться?
Табачник покачал головой:
– Сам не видел, но не удивлюсь, если такое случилось. Спросите мадам де Жонтен, хозяйку boulangerie[28]
. Эта старая карга вечно на все глазеет.