До сегодняшнего дня он был уверен, что навсегда похоронил эти ужасы в глубине памяти. Но теперь вдруг осознал, что его зовут Франк, а не Павел. Что имя Павел было навязанной ему маской, что он не изменился и навсегда останется Франком. Прижимая к груди каждого солдата, он долго не выпускал его из объятий; все прихожане видели, как по его лицу текут слезы, чувствовали боль, которая теперь стала его болью, и говорили себе, что отец Павел действительно святой.
Многие бросали вызов суровой зиме, долгие часы шли по промерзшему насту, опустив голову, съежившись от холода, через бескрайний лес, стремясь искупить свои грехи этим тяжелым испытанием, подбадривая друг друга в надежде, что отец Павел примет их, возложит руки на разбитых параличом, исцелит раненых и калек, тех, кто даже не ведает названия своей хвори, кто теряет зрение, чья память угасла, кому предрекли скорую смерть, несчастных женщин, потерявших надежду родить, погорельцев, страдальцев, живущих в адском огне постоянной боли, неизлечимо больных детей. Когда сгущался туман и за десять шагов уже ничего нельзя было различить, когда лицо обжигала снежная буря, а мороз был так непереносим, что даже волки прятались в своих логовах, каждый шаг становился испытанием. Но и добравшись до места, они должны были терпеливо ждать: Павел редко выходил из скита; он читал, размышлял или смотрел на танцующее пламя в печке, думая о разном – о своей прошлой жизни, о той, которую хотел бы прожить, – а то и полностью отрешившись от всего.
Проходило несколько дней, и Степан говорил со своей кроткой улыбкой: «Их слишком много, отче, но, если вы не выйдете, они замерзнут до смерти или слишком ослабеют, чтобы вернуться домой». Павел вздыхал: «Таков мой удел. Было бы жестоко отказать им в помощи. Коли уж я однажды согласился помочь, то не могу отвергнуть их, они ждут от меня такой малости: взгляда, улыбки, молитвы, – и я могу утешить их, подарить немного надежды, немного света». И он вставал, надевал овечий тулуп и шел к несчастным людям, которые ждали его за оградой.
Как только Павел появлялся – изможденный, с запавшими от бессонных ночей глазами, в развевающемся армяке поверх рясы, с длинными спутанными волосами и густой бородой, покрытой инеем, – они безоговорочно верили, что перед ними древний пророк или один из тех святых, иконам которых они молились. Павел терпеливо выслушивал этих несчастных, говорил с каждым, хотя от холода у него немели руки и ноги; страстно молился вместе с ними, словно пытаясь передать им таинственную силу; возлагал свои застывшие ладони на больные места, неплодоносные лона и бельмы, на головы, в которых гасло сознание, и тела, уставшие жить; он возносил молитву Иисусу, а потом заклинал Богородицу, призывая Ее вмешаться, оказать милость этим убогим; обнимал их по-отечески, и они уходили счастливые – может быть, не исцеленные, но успокоенные, просветленные, ибо для всех этот отшельник был последней надеждой.
Следует признать, что, вопреки рациональным доводам, чудеса все-таки случались – ведь именно так называют восстановление зрения, заживление ожогов, внезапно зачавшее лоно, рассосавшуюся опухоль. Такое происходило несколько раз. Люди ободряли вновь прибывших, называя мужчин и женщин, известных им лично или по слухам, которых спасло паломничество к Богородице Заступнице Усердной. Скептики смеялись над этими ничтожными цифрами, несравнимыми с тысячами людей, совершивших паломничество: сомнительные исцеления и временные улучшения не превышают десятых долей процента от болезней всех прочих страждущих; стоит ли говорить, что это мало чем отличается от заклинаний, магии или попросту фокусов, не говоря уже о том, какую прибыль это приносит монастырю?!
Словом, столкнулись два непримиримых лагеря: верящие и не верящие, и каждая сторона приходила в ярость оттого, что не могла убедить другую. Было, однако, несколько случаев, которые взбудоражили врачей, неспособных объяснить выздоровление их пациентов. Таких случаев насчитывалось немного. Но достаточно, чтобы молва о них вышла за границы Кунгура и Пермской области и понеслась по стране, передаваясь из уст в уста.
На шестом году отшельничества, в апреле, к Павлу пришли молодые родители из села Калинино с просьбой помочь найти их трехлетнего сына, пропавшего в лесу три дня назад. Этот год выдался на редкость теплым; уже в феврале проклюнулись первые почки, и растаял снег. В воскресенье они пошли всей семьей на пикник; солнце пригревало, прямо как в июне; в какой-то момент они обнаружили, что Виталика с ними нет; они искали его повсюду, поставили на ноги соседей, полицию, организовали поиски, но все безрезультатно. Два дня и две ночи сотня человек прочесывала лес и его окрестности, обследовала речки, болота. Но мальчик бесследно исчез. Лесорубы обнаружили рядом с деревней не меньше десятка волков; мать пришла в отчаяние: только божественное вмешательство могло спасти их сына.