– Ножевое? Кто ж тебя так?
– Так же, как и тебя, – муж законный.
– Что мелешь-то, какой муж у меня?
– Ну а кто тебя в белье по городу гонял? Или тебя так успокоительным накачали, что забыла всё?
Я задумался. Мужняя жена, стало быть, я. Ой, грехи мои тяжкие. И со вздохом спросил у соседки:
– Звать тебя как?
– Мила.
– Скажи мне, Мила, в этом миру только мужикам можно баб бить, или и нам можно разок?
– Шутишь всё. Я, если б своего не любила, развелась бы давно. Он трезвый пальцем меня не трогает. А ты своего тоже любишь?
– Люблю, люблю, знамо дело, люблю, – быстро зашептал я. – А ты мне про развод расскажи.
Так слово за слово проболтали мы до утра. Сказавшись деревенской и не знающей городских порядков, разузнал я о жизни на этом свете. Хотя вероятнее – на том. А какая разница, когда жизнь есть и на этом свете, и на том. Надо обвыкаться, разговаривать и вести себя, как женщина. Да, Матвей, уж боле ты не Матвей. Лариса. Так что изволь следить за манерами, Лариса. Повезло ещё, что мужняя жена, а не девка гулящая, вот чего б я точно не выдержал… не выдержала. Так-то. Поди ты ещё и институтка образованная?
После больничного завтрака соседка пошла на процедуры, а мне велела ждать доктора и участкового. Участковый – это тутошний становой дознаватель. Не нравится мне с властями беседы вести, а куда деваться, коли положено.
Через четверть часа пришёл доктор. Пожилой, круглый мужчина с внимательными глазами. Вошёл в палату и с порога заявил, глядя на меня:
– Смирнова, опять вы? В прошлый раз, помнится, вы обещали к матери в Подольск отправиться, и что же? В этот раз ваш супруг на глазах у всех вас ногами бил. Неужели и это простите?
– А как вы бы поступили, доктор? И чтобы по закону? – с интересом спросила я.
– По закону заявление написать надо и развестись. Или вы удовольствие от побоев получаете?
– Бог с вами, доктор, какое удовольствие? А развестись-то разве можно? – спрашиваю и думаю, коли венчанные-то, что тогда?
– Ох, Смирнова, дуру из себя деревенскую строить не надо. Обо всём же знаешь. Или не помнишь? – усмехнулся доктор, осматривая мои бока и сломанный нос.
– А коли не помню, что тогда? – морщась от прикосновений, простонала я.
Доктор перестал улыбаться, оттянул мне веко пальцем вверх и, придвинувшись ближе, проговорил:
– Томографию сейчас сделаем, и Пётр Петрович зайдёт к тебе побеседовать.
– Не надо Петра Петровича, – на всякий случай попросила я.
– Ну что вы все психиатра боитесь, что за детский сад, Смирнова?
– Детский сад тоже не надо, – с испугу брякнула я.
– Не попадала бы ты ко мне раньше, подумал бы, что издеваешься. Постельный режим, Смирнова, – строго гаркнул доктор и спешно удалился.
Оставшись одна, я откинула одеяло и залюбовалась своими длинными, стройными ногами. Осмотрела нежные, розовые стопы в мелких порезах, подивилась накрашенным ногтям. Ясен день, что убежать не смогла – с такими ножками только в сафьяновых сапожках расхаживать.
В дверь постучали. Я прикрылась и крикнула:
– Не заперто.
В палату шагнул долговязый, взлохмаченный парень и, прищурив голубые, недовольные глаза, пробубнил:
– Лариса Николаевна, что мне с тобой делать-то? Почему не уехала к матери? Или Андрей силой тебя удерживал, из дома не выпускал? Почему не позвонила? Где твой телефон вообще?
– Не помню я, и кто ты, не знаю, мил человек, – с грустью протянула я.
– Алексей Дмитриевич Расветов, участковый твой, Лара, неужели не признала?
– Нет, – покачала я головой.
Участковый придвинул стул и сел рядом. Влюблён в меня, как пить дать, влюблён. Тьфу, пропади ж ты, нечистая. Этого только не хватало на мою голову – ещё одного кобеля. Подумав, я, потупив взгляд, обронила:
– Кроме тебя помочь мне некому. Расскажи ты, ради Христа, что знаешь о глупом моём бытии.
Опешивший Алексей Дмитриевич долго и обстоятельно делился со мной протокольной информацией. Сколь раз я, Смирнова Лариса Николаевна, 24 лет от роду, обращалась за помощью. Жаловалась на жестокое обращение мужа, но заявление так и не написала. Три раза попадала с сотрясением мозга в эту больницу. Выбитого зуба и синяков не считала поводом для развода. Надеялась, что образумится муж мой Андрей, ведь любит меня, ну уж больно ревнует. А ещё не хотелось возвращаться из Питера в Подольск к матери, а больше пойти было некуда.
Вот такую историю поведал мне участливый участковый. Жаль девку, красивая. Дура токма, по мне, лучше живая в Подольске, чем мёртвая в Питере. Ты, может, Господи, прислал меня голову её мужику вправить? Так ты скажи – я враз! Или велишь терпеть вместо неё?
Решить дилемму я не успела. Дверь палаты распахнулась, ударившись о стену. В проёме возник Андрей, мужик, от которого я бежала. Заметив участкового, процедил сквозь зубы:
– Лариска, ты давай не глупи. Заявление, надеюсь, не накатала?
И, обращаясь к участковому, вежливо проговорил:
– Выйдите, Алексей Дмитриевич, с женой надо потолковать. Бытовая ссора, с кем не бывает? Сейчас мы быстро помиримся, зря только вас вызвали.
И слащавым голоском, глядя на меня, добавил:
– Правда, Лариса? Скажи товарищу при исполнении, что в нём больше нет необходимости.