Ян постоянно уходил из дому рано утром и возвращался перед самым комендантским часом, и хотя обитатели виллы никогда не видели его на работе, они считали, что дома он раздражительный и озабоченный. Чтобы их жизнь была более или менее сносной и шла своим чередом, он, взвалив на себя груз ответственности, проверял и перепроверял каждую мелочь, просчитывал возможные последствия любого действия, поскольку малейшее отклонение, оплошность или необдуманный шаг могли их разоблачить. Ничего удивительного, что он ожесточился от постоянного напряжения и начал обращаться с ними как со своими «солдатами», а с Антониной – как со своим «заместителем». Ян руководил виллой, и «гости» не имели права не подчиняться, однако атмосфера начала сгущаться, потому что неуравновешенный, с диктаторскими замашками, Ян, вероятно, вносил напряжение в повседневную жизнь, часто кричал на Антонину, несмотря на все ее старания ему угодить. В дневнике она писала, что «он постоянно был настороже, взваливал на свои плечи все обязанности, защищал нас от бед, пытаясь тщательно все контролировать. По временам он говорил с нами так, словно мы были его солдаты… Он держался отчужденно, ожидая от меня больше, чем от всех остальных наших постояльцев… Счастливая атмосфера исчезла из нашего дома».
Что бы она ни делала, писала Антонина, его все не устраивало, он не видел ни единого повода гордиться ею, и, постоянно разочаровывая его, она чувствовала себя никчемной. Спустя какое-то время ее преданные и раздосадованные «гости» совсем перестали разговаривать с Яном, даже избегали смотреть ему в глаза: их возмущало то, как он обращался с Антониной, однако, не желая идти на открытый конфликт, просто игнорировали его. Ян свирепел от этого молчаливого протеста, возмущался акту гражданского неповиновения у него в доме, да и вообще – за что это они пренебрегают им и в чем обвиняют?
– Слушайте, все вы! Вы меня игнорируете из-за того, что я немного покритиковал Пуню, – сказал он как-то, называя ее одним из кошачьих прозвищ. – Но это совершенно несправедливо! Вы считаете, у меня нет права голоса в доме? Только Пуня всегда права?!
– Тебя целыми днями нет, – спокойно пояснил Маурыций. – Я понимаю, что твоя жизнь за пределами дома полна многочисленных опасностей и ловушек. Но от этого она еще и интересна. А у Толы положение совершенно иное, – сказал он, называя Антонину другим ее прозвищем. – Она все равно что солдат, который постоянно стоит на посту на поле боя. Она вынуждена ежеминутно быть начеку. Как же ты этого не понимаешь, как смеешь ругать ее за то, что она иногда немного рассеянна?
В один из мартовских дней их домработница прокричала из кухни:
– Боже мой! Пожар! Пожар!
Выглянув в окно, Антонина увидела огромный гриб дыма и яркие языки пламени, лижущие немецкий амбар, причем порыв ветра гнал огонь, растекавшийся словно мед, по крыше казармы. Антонина набросила шубу и выскочила на улицу, проверить, как там зоопарковские постройки и пушная ферма, которая стояла всего лишь в одном порыве ветра от горящей казармы.
К вилле, быстро крутя педали велосипеда, подъехал немецкий солдат, спрыгнул на землю и сердито прокричал:
– Это вы устроили пожар! Кто здесь живет?
Антонина взглянула в его гневное лицо и улыбнулась.
– Разве вы не знаете? – проговорила она любезно. – Здесь живет директор старого Варшавского зоопарка. Я его жена. И мы вряд ли похожи на хулиганов, способных устроить пожар.
Трудно злиться, столкнувшись с любезностью, поэтому солдат немного успокоился.
– Ладно, а вон в тех постройках…
– Наши прежние работники занимают там две маленьких квартирки. Они хорошие люди, я их знаю и доверяю им. Уверена, они ни сделали бы ничего подобного. С чего бы им подвергать опасности собственные жизни, поджигая какое-то дурацкое сено?
– Да, но кто-то же его поджег, – сказал он. – Это ведь не молния попала. Кто-то ведь устроил пожар!
Антонина посмотрела на него невинным взглядом.
– А вы разве не догадываетесь? Я почти наверняка знаю, кто устроил пожар, – сказала она.
Изумленный немец ждал, когда она разрешит эту загадку.
И Антонина продолжала тем же дружелюбным, доверительным тоном, время от времени вставляя немецкие слова, выуженные из глубокого болота памяти:
– Ваши солдаты постоянно приводят сюда подружек. Дни сейчас стоят довольно холодные, а сидеть в сене так уютно. Скорее всего, сегодня там побывала очередная парочка, они курили, потом оставили окурок… а остальное вы видите сами.
Несмотря на ее плохой немецкий, солдат прекрасно ее понял и засмеялся.
Подходя к дому, они уже говорили на другие темы.
– А что случилось с животными в зоопарке? – спросил солдат. – У вас же родилась в неволе двенадцатая слониха. Я читал об этом в газете. Где она теперь?