Арлина Зальцман не участвовала в бушевавших вокруг пересудах. Не подходила к телефону, трезвонившему без умолку. Она лишь позвонила мужу, сообщила ему о случившемся, и он рано вернулся с работы. Они сели на диван в гостиной и обнялись. Все, что, как им мнилось, они знали про свою дочь, теперь вызывало сомнения. Им больше не удастся читать газеты с прежним отрешенным интересом. Каждая статья, повествующая об устрашающем росте потребления наркотиков, передозировках и культуре вседозволенности, теперь была об Илане. Они стали частью огромной прослойки общества, с которой, как казалось, им не суждено было соприкоснуться, а теперь ее проблемы стали их проблемами.
В синагоге только и разговору было, что о происшествии. В нашей общине не случалось ничего столь возмутительного, и у нас появилось ощущение, будто мы уже и сами себя не знаем. Мы старались вести себя с Хадассой и Иланой как обычно. Но все же слишком пристально вглядывались в них, пытаясь отгадать по их лицам, что же на них нашло. Хадасса смотрела в ответ отсутствующим взглядом. Илана сидела с каменным лицом; когда миссис Леви пожелала ей хорошей субботы и хотела похлопать по руке, Илана сморщилась и отшатнулась.
– Вы видели? – Миссис Леви оглянулась вокруг. – Я знаю Илану с рождения, а тут можно подумать, что я ей совершенно чужая.
Разговаривали девочки только с Бат-Шевой. Миссис Леви с раздражением наблюдала, как Шира, Илана, Хадасса и еще несколько учениц сгрудились вокруг нее. Та даже руку положила Шире на плечо, чего Шира никому из нас бы ни за что не позволила.
– Мы просто попробовали, что это такое, – говорила Илана. – Подумаешь, ерунда!
– Не скажите, – ответила Бат-Шева. – По-моему, совсем не ерунда. И, готова поспорить, по-вашему – тоже.
Илана отвела глаза, Хадасса залилась румянцем.
– Ну в самом деле, Хадасса! Ты же не станешь делать вид, что курить марихуану – самое обычное твое времяпровождение? – заметила Бат-Шева.
– Нет, – признала Хадасса.
– Поверь, тебе не нужна марихуана. Но может, и хорошо, что ты попробовала, потому что теперь у нас появилась возможность разобрать эту ситуацию.
Мы не понимали, на что рассчитывала Бат-Шева, так открыто говоря о марихуане. Если уж на то пошло, девочки должны были говорить об этом с нами, родителями, но раз они отказывались, то и Бат-Шеве нечего брать на себя главную роль. Они все-таки наши дети, что бы там Бат-Шева себе ни думала.
Не желая искушать судьбу, Дорин Шейнберг запретила Нехаме гулять с Широй, Иланой и Хадассой. Так дочь избежит дурного влияния. Вдохновившись ее решением, Рэйчел Энн Беркович ужесточила час прихода домой для Авивы. Она всегда доверяла дочери, но теперь у нее закрались сомнения. Явно не без помощи Бат-Шевы Наоми Айзенберг дошла до того, что предложила пригласить консультанта по наркотикам для беседы с девочками. В этом была вся Наоми: взять трудную ситуацию и только усугубить ее, оповестив всех о том, что в школе имеется проблема. Мы-то все прекрасно понимали, что гораздо правильнее сохранить историю с марихуаной в тайне и, насколько возможно, спасти репутацию школы.
Нас неотвязно мучил один вопрос: почему? Что именно вызвало эту новую волну непослушания? Стоило нам отвернуться, как происходило что-то еще. В стенах нашей общины образовалась течь, и мы лихорадочно пытались заткнуть ее пальцами. Кто знает, кому первому это пришло в голову, чьи размышления про себя стали размышлениями вслух, едва слышным голосом, мимолетной мыслью. Но мы только о том и думали, что с Бат-Шевой в нашу общину вошло нечто новое и что она ведет наших детей куда-то не туда. Каждое новое происшествие становилось болезненным напоминанием, что Бат-Шева все же не одна из нас. Семена подозрения, носившиеся в наших головах, наконец проросли и пустили корни, и мы взглянули на Бат-Шеву заново открывшимися глазами.
13
Только мы принялись выискивать новые причины не доверять Бат-Шеве, как они стали обнаруживаться просто-таки повсюду. Словно она набросила полог-невидимку на все свои проступки, скрыв от нас, чему подвергала наших детей, и только теперь, отдернув покров, мы узрели, что же происходило на самом деле.
Мы покопались в собственной памяти. Хелен Шайовиц припомнила, что пару недель назад на Благотворительном обеде она сидела рядом с Бат-Шевой, и все обсуждали ужасную новость о сексуальном насилии, открывшемся в детском саду в центре города.
– Слава Всевышнему, мы можем не беспокоиться о таких вещах, с нашей-то религиозностью и вообще, – с облегчением выдохнула Хелен.
– Я бы не сказала, – заметила Бат-Шева. – Когда я жила в Нью-Йорке, то слышала об учителе ешивы, который совращал учеников. Все старались делать вид, будто это неправда, но в конце концов он сознался.
– Нет, не могу в это поверить.
После такого мрачного поворота было уже трудно наслаждаться обедом; даже пирог с пеканом, испеченный Бесси Киммель, не разрядил обстановку. Хелен и тогда разозлили слова Бат-Шевы, но теперь она отнеслась к ним с еще большим подозрением.