Читаем Жили два друга полностью

- Отдыхай, отдыхай, хлопче. Ра,! в гости к батьке Деньдоброму пришел, сиди и отдыхай. Так вот, вылечился я и попал в больною инстанцию. А там сказали:

"Что же, товарищ почттковник, по всему видно, что больше вам не партизанить. С одной стороны, здоровье, а с другой - партизанские - бригады с честью уже выполнили свою миссию, фронт стоит на самой немецкой границе". Ну и предтожили вот эту должность. Я подумал и одно лишь встречное условие поставил: чтобы разрешили в аппарат своих хлоппев взять. И теперь во всех отделах бывшие партизаны работа гот. Кто косой, кто подслеповатый, у кого руки одной недостает. Но работают на полном взаимном доверии и ни разочка своего бывшего комиссара не подвели пока. Видишь, какой я хптрый. а?

- Вижу, товарищ полковник, - улыбнулся Демин.

Деньдобрый подошел к высокому серому сейфу, повернул ручку.

- Однако, парень, делу - время, потехе - час.

Я тебя вызвал не только затем, чтобы за недоставленный пакет побранить. Есть и поважнее надобность.

Деньдобрый достал из сейфа краспуто коробочку и другую, белую, по размерам несколько большую.

- От имени Президиума Верховного Совета СССР вручаю вам, капитан Демин, правительственную награду - орден Боевого Красного Знамени.

У Демина перехватило дыхание.

- Да за что же... я же в госпитале войну кончал.

- Не те слова говоришь, - строго поправил Деньдобрый. - Надо другие, если ты их, разумеется, не забыл.

- Служу Советскому Союзу!

- Ну вот. Это лучше, - одобрил полковник, прикалывая орден к его кителю. - Это - итоговый, Николай Прокофьевич. За все бессонные ночи на войне, за нервное напряжение, за то, что ты мерз зимой и летал в зной, за часы под зенитным огнем. За то, что ты пи разу не согнулся даже мысленно перед врагом. За то, ч го у тебя сначала был хороший экипаж, а потом отличное звено. За то, что ты вырос и возмужал и всего себя отдавал Родине. Рад за тебя. Теперь ты полный кавалер ордена Боевого Красного Знамени. А вот это, - он протянул ему белую тяжелую коробочку, - Военный совет фронта награждает тебя личным оружием. Здесь пистолет ТТ с серебряной плашкой. Им тебя за последний боевой вылет на разведку Зеелозских высот наградили. Не позабудь зарегистрировать. Ну, а теперь о самом главном... - Военком медленно опустился в кресло, вздохнул. Синие глаза грустно скользнули по личному делу летчика. - Может, все-таки ещё немного послужишь, Николай, а? Я тебе могу помочь подыскать должность около авиации. На земле, конечно. Полагаю, командующий округом пошел бы навстречу.

- Нет, - резко ответил Демин и так быстро, будто хотел отсечь все сомнения сразу.

- Почему же?

- Потому что я без полетов службу в авиации не представляю.

Деньдобрый посмотрел на него с уважением.

- Гордый. Но, может быть, все-таки подумаешь?

- Нет, - так же твердо повторил Демин.

- Ну как знаешь, - сказал Деньдобрый и сделал на обложке личного дела какую-то косую пометку. - Пускаю в работу. Недели через две-три тебя рассчитают.

Куда думаешь идти?

- Устроюсь работать и поступлю на вечерний факультет.

- И, если не секрет, в какой институт?

- Жена моя уже принята на истфак университета, а я в энергетический хочу попробовать.

- Если срежешься, позвони.

- Нет. Сам буду драться за себя.

Деньдобрый утвердительно кивнул.

- Гордый, - повторил он с уважением. - Теперь нам осталось ещё одну подробность выяснить, прежде чем расстаться. Тут уж тебе придется гордыню смирить. - Он погладил толстыми папьцами корешок личного дела, усмехаясь спросил: - Квартиру ты, разумеется, имеешь с балконом на солнечную сторону, потому что в нашем городе солнечная сторона самая дорогая.

Демин нервно вздрогнул.

- Что вы, товарищ полковник? На частной пробиваемся. На самом конце города обитаем. Спасибо ещё хозяйка человечная попалась, - А жактовскую комнату хочешь?

- Но это ведь из области фантастики. Кто же мне её даст?

- Вы? - Демин не выдержал, порывисто вскочил. - Да за это... да я не знаю, какими словами благодарить.

Синие глаза военкома сощурились, источая смех.

- Апостолу Петру молитву отбей, чтобы в рай меня пустил после смерти, - посоветовал он, но в повеселевших зеленоватых глазах летчика зажглись упрямые искры.

- Нет уж, дорогой товарищ полковник. Никак пет.

Отобью молитву, да только другую. Чтобы жизнь вам на сто лет продлил.

Депьдобрый хрипло засмеялся, и большой его живот заколыхался над столом.

- Твоими бы устами да мед пить. Ладно. Слушай.

Я и об этом позаботился. Список нуждающихся огромный, но ты, на мой взгляд, имеешь полное право быть в нем среди первых кандидатов. Недаром тебе война хребет ломала. Так вот. Получишь за выездом одиннадцатиметровую комнату с отдельным входом. Там и ванная и рукомойник. Жить будешь в районе Сельмаша.

Оттуда до центра - рукой подать, трамвай двадцать минут идет. А теперь геть видсиля, бо меня полковники заждались.

Демин с сияющими глазами пожал огромную, ещё очень сильную руку комиссара.

- Это же надо... как в сказке получается.

- Иди, иди. мне некогда, - проворчал недовольно Деньдобрый. Когда Николаи потянул на себя тяжелую - Служу Советскому Союзу!

Перейти на страницу:

Похожие книги

100 великих казаков
100 великих казаков

Книга военного историка и писателя А. В. Шишова повествует о жизни и деяниях ста великих казаков, наиболее выдающихся представителей казачества за всю историю нашего Отечества — от легендарного Ильи Муромца до писателя Михаила Шолохова. Казачество — уникальное военно-служилое сословие, внёсшее огромный вклад в становление Московской Руси и Российской империи. Это сообщество вольных людей, создававшееся столетиями, выдвинуло из своей среды прославленных землепроходцев и военачальников, бунтарей и иерархов православной церкви, исследователей и писателей. Впечатляет даже перечень казачьих войск и формирований: донское и запорожское, яицкое (уральское) и терское, украинское реестровое и кавказское линейное, волжское и астраханское, черноморское и бугское, оренбургское и кубанское, сибирское и якутское, забайкальское и амурское, семиреченское и уссурийское…

Алексей Васильевич Шишов

Биографии и Мемуары / Энциклопедии / Документальное / Словари и Энциклопедии
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное