Он крикнул: «Это ты, Молли?» Я чуть не прыгнула, думала, он меня заметил. Потом мистер Паркер прикрылся руками, и я чуть не засмеялась и не закричала: «Зачем закрываться, когда я уже всё видела?» Но я молчала.
Тогда он странно себя повёл: склонил голову набок и посмотрел в листву перед деревьями, где пряталась я, будто что-то видел. Я вытянула шею, пытаясь понять, куда он смотрит, но ничего не увидела; и, прочитав его журнал, уверяю – там не было никаких воронов со змеями во рту. Я тогда не поняла, что он делает, – мне просто хотелось сбежать, чтобы он меня не признал. Потом мистер Паркер пошёл дальше – ох, как же смешно колыхаются мужские ягодицы при ходьбе! – а я вернулась в лес искать ещё белку.
Наверно, надо переходить к тому, что вам интересно – когда он записывал пластинку у могилы.
Папа, может, не понял, а я сразу поняла, что он раскопал могилу под ангелом, куда тот указывал. Я это поняла в тот же момент, когда мистер Паркер сел и стал есть свой зелёный сыр и плесневелый хлеб. Он стал вдруг выглядеть по-другому – счастливым, наверно. Будто оказался там, где хотел быть.
Я стала ждать, когда он вернётся. Мы с папой остановились на ночлег в самом целом из домов и разожгли огонь в камине. Если бы пошёл дождь, мы бы промокли до нитки – сквозь балки было видно звёзды, а где-то на чердаке в ночи ухала сова. Мистер Паркер вернулся, весь грязный, похожий на привидение из земли; сел и стал есть, постоянно раскачиваясь и что-то напевая и бормоча. Потом он закурил, выпил кофе, который для него сварил папа – я люблю папу, потому что он добрый человек и считает себя сторожем своему брату! – и стал писать в дневнике, склонив голову. Писал два или три часа. Ему надо было стать священником или монахом вроде тех, что живут у Субьяко на западе.