Я легла рядом с папой. Тот храпел только так – он выпил самогона и съел в одно лицо две банки сардин, и много курил, так что, поверьте, во сне папа гудел, как пила. Я закрыла глаза, но не до конца, и стала смотреть, как мистер Паркер работает при гаснущем огне. Он раскачивался вперёд-назад; у него пошла носом кровь, хотя он вроде не ковырял в нём, но мистер Паркер просто вытер кровь, оставив на предплечье длинные красные следы, и всё пел, повторяя: «Мне-то ни к чему корона – я гора и молний блик, чёрная морская бездна – вот ещё один мой лик, мне-то ни к чему корона – я гора и молний блик, вот злодей я, Стак-о-Ли». Он пел, будто с кем-то говорил; у моей бабушки так бывает – она говорит со своими бывшими знакомыми из разных мест. Я испугалась немного: это что же должно случиться, чтобы вам хотелось говорить с кем-то ещё, даже если он давно уже умер и в земле лежит?
Наверно, я заснула. Скорее всего: помню, я удивилась, что огонь погас, и весь дом такой синий и призрачный под луной, и мистера Паркера нет. Тогда я встала и, стараясь не разбудить папу, вышла в сад и пошла в «Гибель Идиллии».
Надо сказать, что я ничего не боюсь – ни мальчишек, ни девчонок, ни мужчин, ни женщин. Если призраки и есть, вряд ли стоит их пугаться. Они жалкие, и могут только напоминать о прошлом и, может, корчить рожи. Нечего тут бояться. Я вытаскивала из воды мокасиновых змей и однажды смотрела в глаза целой стае диких собак, а при мне была только рогатка. С медведем, правда, не стала бы связываться, но не потому, что их не стоит бояться – о нет, стоит, – а потому, что все медведи, что я видела, никого не трогают и хотят, чтобы не трогали их. Этим они и хороши.
Зато с гусями церемониться не стоит, только есть их. Они злые и противные, и я убиваю каждого, стоит ему подойти на расстояние выстрела рогатки, так-то.
Но я отвлеклась.
Могила в «Гибели Идиллии».
Я кралась, как кошка, будто на охоте. Если захочу, могу совсем не издавать звуков; но, думаю, мистер Паркер меня бы не заметил, даже если бы я пела во всю глотку и плясала.