Читаем Жизнь Вахтанга Горгасала полностью

Настаивая на значительном влиянии древнеиракского эпоса на творчество Джуаншера Джуаншериани, никто из упомянутых авторов не привел ни одного существенного аргумента (очевидно, ввиду отсутствия такового!), ограничившись лишь внешними признаками, в частности, иранским происхождением имен Вахтанг, Мирандухт, Хуарандзе (Хуаранзе) и др.[96] Не приходится доказывать, что эти аргументы не могут быть ни достаточными, ни убедительными.

Наличие одних лишь иранских антропонимов в средневековых грузинских литературных памятниках далеко недостаточно для сколько-нибудь серьезного утверждения о непременном иранском влиянии (к тому же глубоком!) на текст произведения Джуаншера. Иранского происхождения здесь только имена, а сами образы идут из собственно грузинской действительности[97].

Иранское влияние на культуру и быт древнегрузинского этноса, специально отмеченное еще в античную эпоху[98], впоследствии, в период правления Вахтанга Горгасала и особенно в пору создания посвященного ему сочинения, было вытеснено культурными процессами иного порядка, одним из существенных моментов которого была борьба против маздеизма. Бескомпромиссность этой борьбы обуславливалась той опасностью, которую несли распространение и живучесть маздеизма в Закавказье, в том числе и в Грузии. В ЖВГ ярко проиллюстрирована эта борьба, поэтому сомнительно, чтобы из иранского эпоса ее автором были заимствованы в положительном смысле какие-либо существенные элементы. Мы не согласны с мнением П. И. Ингороква, пытавшегося доказать наличие в ЖВГ некоторых элементов «эпоса о Вератрагне», например, описание единоборства Вахтанга с «голиафами» и «бумберазами» — исполинами Северного Кавказа[99]. П. Ингороква не делает текстуальною сопоставления рассказов из ЖВГ и «иранскою эпоса о Вератрагне»; очевидно, что для такого сопоставления не было веских оснований[100].

ЖВГ писал благочестивый грузинский христианин и все о чем бы он ни думал, могло быть направлено против остатков иранского влияния в Грузии. Поэтому, создавая гиперболизированный, домысленный образ картлийского царя, Джуаншер вполне закономерно должен был ориентироваться не на элементы противного его духу «иранского эпоса», а на формировавшие его мировоззрение канонизированные за много веков до него библейские сюжеты. И действительно, выясняется, что в ЖВГ нашли место творчески осмысленные применительно к контексту исторических событий на Кавказе времени Вахтанга Горгасала библейские повествования о подвигах иудейского царя Давида — символа идеального властителя.

Прежде всего отметим, что это — один из популярных мотивов, используемых в письменной культуре различных народов, у которых христианство пустило глубокие корни и оказало сильное влияние на их духовную деятельность. Указанный библейский персонаж представлялся воплощением силы и крепости духа[101]. Как выясняется, этот мотив пользовался значительной популярностью и в средневековой Грузии. В период написания ЖВГ (возможно, и в использованных ее автором источниках) он хотя и был значительно ассимилирован, но в нем, тем не менее, без особого труда ощущаются библейские реминисценции. Нижеприведенные параллели свидетельствуют о переносе библейских сюжетов на историческую действительность Грузии (а через нее и Северного Кавказа) и в этом факте может быть свидетельство о характере идеологического развития грузинских интеллектуалов в середине I тысячелетия н. з.

I. ЖВГ, с. 151: «Оба войска расположились по обе стороны реки, крутые и скалистые берега которой покрыты были редким лесом и пересекались равнинами... И стояли так семь дней. В течение этих семи дней над рекой вели поединки исполины. Среди хазар, что были союзниками овсов, был некий голиаф по имени Тархан. Выступил сей хазарин Тархан и зычным голосом возвестил: «Говорю всем и каждому из воинов Вахтанга: кто меж вас многомощный, сойдись в единоборстве со мною»[102].

I Царств, XVII,3,4,8: «А иноплеменники те стояли по ту сторону горы, а израильтяне по сю сторону горы, и была река между ними. И выступил один человек из воинов тех иноплеменников, человек стойкий, мощный и отважный из стана Гефа, и имя его Голиаф (sic!), ростом он в шесть локтей и (одну) пядь... Прошел он и стал наготове пред израильтянами, и кричал им и сказал: «К чему вы вместе выстроились воевать с нами? И се! Я один из иноплеменников, а вы евреи — рабы Сауловы. Так выберите одного человека, который бы пришел и вступил в схватку со мной».

2. ЖВГ, с. 152: «На рассвете вновь явился Тархан у берега реки и глумливо требовал поединка, но никого не нашлось среди воинов Вахтанга, готового сразиться с ним».

I Царств, XVII,10: «И вновь сказал иноплеменникам: «И се! посрамлю воинство израильское, пусть ежедневно выходит по одному из вас и лицом к лицу вступит со мной в жестокое единоборство».

3. ЖВГ, с. 152: «Дались диву вельможи и стали всячески отговаривать Вахтанга, стремясь отвратить его от поединка, ибо был он юн».

Перейти на страницу:

Похожие книги

Манъёсю
Манъёсю

Манъёсю (яп. Манъё: сю:) — старейшая и наиболее почитаемая антология японской поэзии, составленная в период Нара. Другое название — «Собрание мириад листьев». Составителем антологии или, по крайней мере, автором последней серии песен считается Отомо-но Якамоти, стихи которого датируются 759 годом. «Манъёсю» также содержит стихи анонимных поэтов более ранних эпох, но большая часть сборника представляет период от 600 до 759 годов.Сборник поделён на 20 частей или книг, по примеру китайских поэтических сборников того времени. Однако в отличие от более поздних коллекций стихов, «Манъёсю» не разбита на темы, а стихи сборника не размещены в хронологическом порядке. Сборник содержит 265 тёка[1] («длинных песен-стихов») 4207 танка[2] («коротких песен-стихов»), одну танрэнга («короткую связующую песню-стих»), одну буссокусэкика (стихи на отпечатке ноги Будды в храме Якуси-дзи в Нара), 4 канси («китайские стихи») и 22 китайских прозаических пассажа. Также, в отличие от более поздних сборников, «Манъёсю» не содержит предисловия.«Манъёсю» является первым сборником в японском стиле. Это не означает, что песни и стихи сборника сильно отличаются от китайских аналогов, которые в то время были стандартами для поэтов и литераторов. Множество песен «Манъёсю» написаны на темы конфуцианства, даосизма, а позже даже буддизма. Тем не менее, основная тематика сборника связана со страной Ямато и синтоистскими ценностями, такими как искренность (макото) и храбрость (масураобури). Написан сборник не на классическом китайском вэньяне, а на так называемой манъёгане, ранней японской письменности, в которой японские слова записывались схожими по звучанию китайскими иероглифами.Стихи «Манъёсю» обычно подразделяют на четыре периода. Сочинения первого периода датируются отрезком исторического времени от правления императора Юряку (456–479) до переворота Тайка (645). Второй период представлен творчеством Какиномото-но Хитомаро, известного поэта VII столетия. Третий период датируется 700–730 годами и включает в себя стихи таких поэтов как Ямабэ-но Акахито, Отомо-но Табито и Яманоуэ-но Окура. Последний период — это стихи поэта Отомо-но Якамоти 730–760 годов, который не только сочинил последнюю серию стихов, но также отредактировал часть древних стихов сборника.Кроме литературных заслуг сборника, «Манъёсю» повлияла своим стилем и языком написания на формирование современных систем записи, состоящих из упрощенных форм (хирагана) и фрагментов (катакана) манъёганы.

Антология , Поэтическая антология

Древневосточная литература / Древние книги