лично за себя. То есть привела одежду в порядок, и взялась причесываться перед зеркалом. Коровин залюбовался. Ишь, царевна-златовласка, Ольгушка-Лягушка! И тут, сквозь это очарование, словно жареный петух в темечко, его клюнуло беспокойство. Даже настоящий страх.
Ежели Воронкова и впрямь записала на себя имущество Георгия Петровича и сам Воронков в курсе дела, то ему эта самая вилла будет не лишняя. Поэтому небось он и смотрит спокойно на то, как Вероника его законная погуливает с Егоркой. То есть, может, и не очень спокойно, а, как говорится, с жаждой мести. И возможно, месть эта вот-вот свершится. Ольга, судя по ее заявкам, очень хочет выторговать у братца эту самую дачу в Испании. А Воронкову этот «лимон» долларов небось лишним не кажется. Хотя, может быть, с жены его за нее какой-нибудь налог дерут. Поэтому насчет того, чтоб с Ольгой «общий язык найти», это он точно врал.
Она ему по двум причинам в живом виде не нужна.
И Пантюхова сковырнуть мешает, который ему рога наставляет и держит в холуях, и на эту самую испанскую виллу глаз положила. Сам он, конечно, уже подбил клинья к Егорке, наговорил, что, мол, нельзя дядьку с племянником отпускать в Москву без присмотра, даже, может, и обмолвился, что они хотят ему нос натянуть со свадьбой и прочими делами. И глава уже дал санкцию, чтоб Воронков полетел в Москву и блюл интерес своего шефа. А в это время здесь, поди-ка, уже есть подготовленный товарищ, которому заказана смерть Ольги. Вот этой самой, которая сейчас чаек греть поставила и чешет свою гриву перед зеркалом. Неужели ничего не подозревает?
Самое простое было взять да и заложить Воронкова со всеми потрохами. Уже через полчаса минимум ему шею свернут. Но тогда и Лехе с дядюшкой не улететь. Либо им действительно корову на взлетную полосу выведут, либо просто закроют аэропорт по техническим или метеорологическим причинам. Погода дрянь, и поверить в это нетрудно. И просидят они тут оставшиеся деньки в обществе Ольги и Пантюхова, поприсутствуют на торжественных похоронах полковника, который от внезапного инсульта помрет. Потом будет свадьба, а после нее надо будет Лехе и к собственным похоронам готовиться. Поскольку Пану такой непредставительный зять, наверно, не нужен. Опять же, если по справедливости, то после того, как Ольга подаст в Москву тот самый успокоительный сигнал, Пантюхов в области усидит и будет тут вовсю править своей могучей лапой. А это не шибко хорошо. Каких-то мешающих людишек будут убивать и сажать, каких-то полезных наверх вытаскивать, кому-то будут особняки строить, а кого-то из квартир выбрасывать. И все только по одному принципу: как Пан сказал, так и будет. Иногда, может, и пользу будет приносить, само собой, в рекламных целях, но вреда точно больше будет. И еще одно, пожалуй, самое неприятное. Пропадет Воронков — не жить Севке с Ванькой. Как тогда Ирке Буркиной в глаза смотреть, Севки-ному Саньке, Таньке Ерохиной и ее малышам? Что вообще с ними будет? Как они без мужиков проживут? Севка, конечно, пользы не шибко приносил, но без Ванькиного грузовика — хана. Продавать его придется, а что Танька в нем понимает? Придут молодцы, скажут: «Рухлядь!», она и поверит. Загонит за пять «лимонов» и будет рада. А потом, когда опять картошку в город повезет и половину выручки за перевоз заплатит, — вспомнит… Конечно, ни в коем случае не стал бы Леха говорить, ежели что, о том, что от него зависело, будут ли живы Буркин с Ерохиным, — тут его бабы вообще бы убили! — но и держать в себе такое дело не смог бы. Сдох бы, удавился бы…
А если не закладывать Воронкова, тогда как? Ольгу убьют первой. Потом, наверно, для страховки если найдут — прирежут Митрохину. Она, конечно, не побежит сразу же звонить в Москву и спасать Пантюхова, так что за нее Воронков особо не боится. Но побеспокоиться может. Например, детишки Митрохиной сейчас могут Пантюхову помочь. Так или иначе, а они у него под контролем.