Они проходят мимо меня, правильно не заметив — в коридоре очень темно, свеча в маленьком подсвечнике, которую несёт Господин Л-Та, только делает мрак непрогляднее.
Расходятся. Господа Л-Та — в свою спальню, Астролог — в покои для почётных гостей. А я…
Я дурак.
Я стою в темноте, в галерее замка Л-Та, и жалею инопланетного мальчишку, который, по самому большому счету и не мальчишка вовсе. Пешка-то должна выйти в ферзи, а я жалею.
А надо радоваться. Я всё переживал, что земная история выглядит грязнее, чем на Нги-Унг-Лян — нет, уже не выглядит, здесь тоже хватает дерьма. Удовлетворитесь, Уважаемый Господин Этнограф!
Ну и почему ты не воспринимаешь их как историко-этнографический материал? Они же — не люди, недолюди! Что он тебе, этот принц-принцесса? Сват, брат? На Земле так вот мало продавали? Девчонок, мальчишек — за деньги, за титул, за статус — да какая разница!
И вообще, этот шкет — как здешний полосатый кот-баска: откусят от него кусок — залижется, принесёт котят и будет дальше мышей ловить. Не подохнет.
Только погаснет.
А и пускай. Королевой, милочка, становятся не для того, чтобы быть счастливой.
Заглядываю в его спальню. Ра дрыхнет в обнимку с дарёным мечом — красивая и функциональная вещица, к слову. Удивительная работа. Сталь напоминает земной булат, заточка совершенно фантастическая, сложная гарда отлично приспособлена парировать и обезоруживать — а собачья головка, Разум Стали, и ножны — произведение искусства, иначе не скажешь.
И Ра спит, прижав эфес к лицу. Как младенец с плюшевым мишкой. А акварелька с барсами и письмо лежат на поставце рядом с постелью. Хочется ему верить во всё хорошее, хочется…
Я снова чувствую нестерпимую жалость. И растерянность — ну что мне делать? Может, дать ему счастливо прожить последние деньки?
Ведь скоро для него неизбежно начнётся кошмар кромешный — зачем форсировать, опережать события? И потом — ведь получится, что я предаю Господ Л-Та…
А промолчу — выйдет, что я с ними заодно.
Зажигаю свечу. Трясу Ра за плечо.
Он открывает глаза, мотает головой — непонимающе смотрит на меня:
— Ник, ты что? Слушай, ещё совсем темно… я ещё посплю… — и зевает.
Поднимаю его лицо, чтобы заставить посмотреть на меня.
— Ра, твои родители только что сошлись с астрологом на том, что поединка не будет. Ты, как у вас говорится — решённая Государыня, и чтобы сделать тебя женщиной, они и без Государя обойдутся. Они его берегут — после болтовни Эу-Рэ боятся, что ты можешь его убить.
Сон слетает с него мгновенно. И краска с лица — он такой бледный, что чуть ли не светится в темноте. На щеке отпечатался рельеф эфеса — как ожог.
— Ник, как…
— Астролог довёл твою мать до слёз. Она боится, что тебя убьют, если твои родители будут настаивать на честном поединке.
Он хватается за щёки. Глазищи огромные, в них — ужас перед рушащимся миром. Ничего не уточняет — понял, что это правда. Видимо, сам кое-что заметил.
— Ник, они меня предали… — тянет меч из ножен. — И ОН меня предал. Не лягу под Всегда-Господина ни за что. Лучше зарежусь сам — пропади оно пропадом…
Хватаю его за руку.
— Погоди, Ра, не пори горячку. Зарезаться ты всегда успеешь, не торопись. Давай думать, что делать.
Садится на постели, скручивается в узел. Кусает костяшки пальцев. Мордашка осунулась в минуту — из неё просто жизнь ушла, а ведь ещё ничего не произошло.
Дьявольщина, да эти премудрые придворные убили бы его — и всё! Наверное, и на Нги-Унг-Лян, и на Земле, и везде — есть такие, которые выживают, а вот этот конкретный — не выжил бы. Есть такие девчонки, и есть такие парни, и есть, оказывается, такие андрогины местные — которые во вранье жить не могут. Физически.
Отходы эволюции. Мрут первыми, конечно. И о них говорят, что они, мол, не приспособлены к нормальной жизни. А нормальная жизнь состоит из вранья на девяносто девять процентов. Я сам, венец творения и с эволюционной точки зрения не им, примитивным, чета — уже забыл, когда говорил правду. Легенда, легенда… И вот, перед тем, как сказать правду — истерзался, прикидывая, полезно это для дела или нет. Мы, цивилизованные люди, стараемся говорить только то, что полезно…
А он, вывих эволюции — то, что чувствует.
Дурачок.
Медленно поднимает глаза — на меня.
— Ник, седлай мне жеребца. Гнедого, необрезанного.
— Сбежать хочешь? Так ведь родителей подставишь — и искать будут.
Качает головой.
— Я — к Ча. Поеду к Ча, может, он мне подскажет что-нибудь… я с нашими не могу обсуждать. И боюсь за них. У Старшего и Госпожи Лью… сам знаешь… и Мама… Я сейчас напишу записку, а ты — седлай.
— Ра, — говорю, — я с тобой. Логично же — провожаю Господина, которому среди ночи приспичило. Почему, кстати?
Вздыхает.
— Кошмар приснился… Ник, а почему ты со мной? Не для них объяснение — для меня?
— Потому что ты — в беде, — говорю. — Пиши записку, одевайся. Я седлаю лошадей.
Берет листок из стопки. Кладёт меч на колени, окунает кисть в тушечницу. Снова смотрит на меня.
— Ник, не предавай меня. Пожалуйста.
От жалости бывает больно, чёрт…
Улыбаюсь.
— Конечно, я тебя не предам, Господин. Сейчас приедем к твоему Арамису…
— К кому?