Только к огорчению юной бродяжки, не было больше с ними ее дерзкой подруги, с которой и она чувствовала себя такой же сильной и смелой. Это было еще одно тяжелое расставание, и самым трудным за последнее время, вдвойне тяжелей своей неожиданностью. Мул еще вечером не сообщала им о своем решении, и все были уверены, что она поедет с ними, наутро же, когда никто этого и не ожидал, огорошила всех новостью. Это случилось, когда все собрались отправляться и Нин, готовясь к отъезду, суетливо нагружая в возок нехитрый скарб, начала уже по-дружески отчитывать копошуню.
— Ну, где ты ходишь?! Все давно уже собрались! — Торопила она свою подругу.
Но та, не торопилась бежать, чтобы собрать вещи, и не отругивалась шутливо, как бывало обычно, но нежно взяв Нин за руку, глядя на нее и на скоморошью общинку, уже устроившуюся в возок, чтоб ехать, виновато улыбаясь, сказала:
— Нин прости, я не еду с вами.
— Что ты говоришь? Мы же собиралась ехать вместе. — Попыталась вразумить подругу Нин — Вот и место, я для нас приготовила.
— Прости. Но зачем мне чужбина, где я никого не знаю, и меня никто не ждет. Я не привыкла к дорогам, и у меня нет таких дивных умений как у вас. Что я буду делать? Я буду вам только обузой.
— Почему обузой? Ты научишься петь и танцевать или изображать кого-нибудь. Вот увидишь, это совсем не трудно.
— Поверь мне Нин, не все, что кажется тебе легким, дается другим так же легко. Ваше призвание, нести людям свет радости и надежды, ну а мое, наверно, немножко другое.
— Ты сказала, что там для тебя чужбина, но и здесь для тебя чужая земля. Зачем ты, опять обманываешь меня? — Чуть не плача молила бродяжка. — Какое призвание? Ты же больше, не выходишь на улицы.
— Нет. И больше никогда не вернусь к прежней жизни. — Поклялась бывшая блудница. И какая-то злая уверенность в ее выражении, показала твердость ее клятвы. — Я и вправду собиралась ехать с вами, я не обманывала тебя. И здесь для меня тоже чужая земля, но увидев, какую тут люди строят жизнь, узнав помыслы Уруинимгины, я поняла, что именно здесь, на чужбине — мое призвание, и быть может отсюда, правда прорвется и на мою родину, и разольется по землям царство справедливости.
Нин, попытавшись еще переменить решение подруги, поняв бессмысленность уговоров, не стала больше давить, лишь в глазах полных отчаяния, читались упреки осуждения и мольба: «Поедем». Мул говорила, что будет помнить свою маленькую подружку и ее общинку, с которой столько пережилось, с кем спасались от лиходеев и узнали Лагаш. И обещала самолично надавить ей весточку, а Нин, недоумевала, как она это сделает.
— Я обязательно выучусь читать и писать. Кикуд обещал мне в этом помочь. — Словно угадывая ее мысли, сказала Мул; и словно предугадывая. — Для этого нужно иметь доступ к хранилищам знаний, а бродячая жизнь этого не даст. Я чувствую, я смогу быть нужной этим людям. Здесь мне место.
Нин ничего не сказала, на прощание лишь прижавшись к теплой груди. И снова были объятия и слезы расставаний, и снова в сердце щемило от тоски, но все проходит, прошло и это, оставив в душах теплые деньки.
Глава 2. Суд Сатараны.
1. Нибиру. Заклинание проклятых.
— Ну, что там? — Вопрошала громадная женщина долговязого человека вооруженного длинной жердью, взгромоздившегося на обсыпавшуюся крышу глинистого дома.
— Да не видать ничего. — С ленцой отвечал ей человек, прикрывая глаза ладонью от яркости солнца, вглядываясь вдаль.
— Ты давай, внимательней. От тебя сейчас зависит, жить нам или умереть. Гляди!
— Ничего пока не видно. Я же говорил, что никто сюда не сунется. — Ворчал он, разминая сухопарые конечности. И выпирающие костлявые колени скрипели как колеса старой колымаги.
— Смотри-смотри, если хочешь, видеть еще своих деток живыми и свободными.
В отличие от едва достававших ей до плеча молодцев, стоявших запрокинув головы, ей не требовалось сильно задирать голову.
— Да я смотрю. Но я не могу же тут все время стоять, у меня уже ноги задеревенели! — Жаловался долговязый. — Ну правда, пусть теперь Гной смотрит.
— Ничего-ничего. Сейчас потерпишь, потом это воздастся тебе сторицей. — Подбодрила она, и отошла распорядиться на другом конце.
— И кто захочет соваться в такую убогость? Чем здесь можно поживиться? — Продолжая ворчать, нехотя смотрел по сторонам новоиспеченный сторожевой; когда вдруг его лицо вытянулось от страха. — Виижуу, вижу! Они идут!
Человеческие потоки, растекались по узким улочкам тоненькими ручейками, все ближе приближаясь к самопроизвольному ополчению Нибиру.
Великанша вернувшись на крики, грозно цыкнула, чтоб он не поднимал раньше времени труса, и приказала находящимся рядом пращникам, спрятавшись по крышам быть наготове, остальным собираться встретить врага во всеоружии дреколья и дубья. У кого-то встречались копья и топоры с каменными наконечниками, и это было самое грозное оружие, не считая меднокованных секир и наконечников копий, кого-то из оставшихся воинов.
— Ну, что? Готовы мужички? — Спросила она, оглядев напуганных вояк.