Выборгская женская тюрьма. Сколько раз девочкой, возвращаясь на поезде из Куузы, она с любопытством разглядывала это здание из красного кирпича, с чёрными решётками на окнах, расположенное почти у самого железнодорожного полотна. И вот теперь, в сорок пять лет, она стала узницей этой тюрьмы — первой политической заключённой в Российской Республике!
Потянулись повторно пустые дни в тюрьме Керенского.
Утром и вечером приносили кипяток и крупный ломоть чёрного хлеба. В обед — винегрет на постном масле. Чтение газет, прогулки и свидания запрещены.
Электричество выключали в девять. В камеру проникала голубизна белой ночи, и наступала мертвенная тишина, прерываемая звенящими далёкими звуками тюремной пустоты.
Вскоре в соседней камере появилась ещё одна заключённая — американская танцовщица, арестованная по подозрению в шпионаже. Шумная, требовательная особа. Через переводчика сражалась она с тюремным начальством.
— Очень она пищей недовольна, — сообщили надзирательницы. — Да ещё требует, чтобы её водили каждый день в большое помещение, где она может ноги размять, а то, говорит, у неё без практики ноги застоятся, и она потом танцевать не сможет. И в камере, как ни зайдёшь, она то на одной ноге стоит, то кувыркается...
Надзирательницы говорили о ней неодобрительно, но проникались почтением к её шёлковому белью.
В неурочный час — в одиннадцать — щёлкнул замок. В камеру вошла надзирательница:
— Пожалуйста, к следователю.
Инстинктивно поправив волосы, блузу, Александра вышла на галерею. Днём железная лестница казалась ещё длиннее и ажурнее. Двери камер напоминали сейфы. Только за этими железными запорами хранилось нечто более ценное, чем банковские ассигнации, драгоценные камни или золото — людские жизни, источник живой энергии. Что может быть в мире ценнее живого человека?
За столом, обложенным бумагами, сидел худой, бесцветный, невзрачный следователь.
Сбивчиво, с раздражением в голосе задавал он вопросы.
— Вы знакомы с господином Ганецким, он же Фюрстенберг, проживающим в Стокгольме?
— Да.
— Вам известен род его занятий?
— Он коммерсант. Представитель датской торговой фирмы в Стокгольме.
— А эта датская фирма не является ли филиалом берлинской конторы?
— Мне это неизвестно.
— Вы знакомы с гражданкой Суменсон?
— Немного.
— Чем она занимается в Петрограде?
— Она представительница швейцарской фирмы «Нестль».
— При каких обстоятельствах вы с ней познакомились?
— Не помню, кажется, нас свёл кто-то из товарищей.
— Разве вы не знаете, что порядочные люди избегают знакомства с этой демимонденкой[28]
, чуть ли не открыто работающей на немецкий генеральный штаб?— У меня таких сведений нет.
— Помилуйте, но ведь это же известно всему Петрограду!
— Так вот на чём строятся ваши обвинения!
Злобно взглянув на Александру, следователь на минуту замолк.
— Хорошо. Начнём с другого конца. Скажите, что означает ваша телеграмма Ганецкому: «Почему до сих пор нет пакетов для Сонечки?»
Александра опустила глаза:
— Речь идёт о женских гигиенических пакетах для Сони Суменсон.
— Для её личного пользования?
— Нет, для коммерческих целей.
— При чём же здесь вы?
— Я... мне... иногда приходится принимать участие в коммерческих операциях... в качестве переводчика.
— Допустим. Тогда объясните, что означает отправленная вам телеграмма Ганецкого: «Прошу указать размер пакетов для Молотова»? Зачем же Молотову понадобились женские гигиенические пакеты?
— В этой телеграмме говорилось не о пакетах, а о пакетиках для Молотова, то есть о презервативах.
— Вы взяли на себя заботы по обеспечению товарищей по партии предметами половой гигиены?
— Видите ли, деньги, поступающие от продажи презервативов, поставляемых фирмой Ганецкого, идут на финансирование «Правды». Выручка же от продажи женских гигиенических пакетов, лекарств и тому подобного используется для поддержки других изданий.
— Возможно. Но почему в записке Ленина, которую вы нелегально вывезли в Стокгольм для Ганецкого, говорилось, что средств не хватает, и содержалось требование срочно выслать деньги? Почему Ленин просит у Ганецкого, то есть у фирмы, поставляющей в Россию товары, высылать ему деньги? В коммерции я не очень разбираюсь, но, по-моему, должно всё происходить наоборот?..
Допрос был пустым и бесцветным, но после него возникла уверенность, что материалов у них не так много... то есть сфабрикованных, конечно, материалов.
Вскоре Александру навестил тюремный инспектор Исаев, из левых кадетов. Она не раз встречалась с ним на политических банкетах 1904 года, в эпоху «политической весны» Святополк-Мирского[29]
.Исаеву было явно неловко видеть её заключённой. Он уверил Александру, что её старый знакомый — министр юстиции Зарудный — склонен заменить меру пресечения залогом, но есть лица (Керенский), которые решительно против проявления такой слабости.