Наконец Алладин остановился рядом с висящим в воздухе джином и ткнул его вбок. Рука Алладина прошла в тело джина, и тот открыл глаза.
– Послушай, джин, – тихо сказал Алладин.
– Ах, ты придумал свое желание? – обрадовался джин и сел на теплый песок.
– Пока нет, но я хочу задать вопрос тебе.
– Вот беда, – воскликнул джин, – зря только проснулся, а я видел такие прекрасные сны.
– Ладно, не заговаривай мне зубы, а то загоню тебя сейчас назад в лампу.
– Только не это, только не в лампу! Там так тесно и темно, там даже временами нечем дышать. Я готов отвечать на любые вопросы, слушать любые истории и даже рассказывать их. Я буду терпелив, спрашивай, мой господин, все, что пожелаешь, только не возвращай меня в лампу.
– Так вот, джин, – Алладин потер указательным пальцем переносицу, – ответь мне на такой вопрос.
– Да, мой господин, – с готовностью подался вперед джин.
– Представь, что перед тобой джин, способный выполнить любое желание, что бы ты заказал?
Джин опешил.
– Мой господин, никто у меня, сколько я существую, никогда не спрашивал подобной вещи, никого не интересовали мои желания.
– Раньше никто не спрашивал, а сейчас я у тебя спрашиваю.
Лоб джина сморщился.
– Я даже не хочу об этом говорить, потому что не верю, что когда-нибудь мое желание будет выполнено.
– Ну все же, джин, – ласковым голосом, заглядывая прямо в глаза, осведомился Алладин.
– Нет-нет, и не спрашивай, – засмущался джин, голубоватое лицо покрылось испариной, а на щеках выступил румянец смущения. – Ты будешь смеяться надо мной.
– Да говори же ты, не тяни, что ты хочешь?
– Понимаешь, Алладин, я могу все или почти все, но у меня нет одной вещи, маленькой и огромной одновременно. Она, вроде, ничего из себя не представляет, но имеет такую ценность, что ее даже ни с чем невозможно сравнить.
– Даже с сокровищами Али-Бабы? – изумленно воскликнул Алладин.
– Ты же был в сокровищнице Али-Бабы, почему же ты не остался там?
– Свобода для меня дороже всех сокровищ на земле, – сказал немного грустно Алладин.
– Вот видишь, для тебя свобода дороже всего на свете и для меня, всемогущего джина, нет ничего дороже свободы. Если бы ты знал, мой господин, как я ненавижу эту медную лампу, как мне надоело жить в ней!
Алладин посмотрел на позеленевшую лампу.
– Да, в самом деле, в ней тесно.
– Тесно, – воскликнул джин, – это не то слово, даже ты, такой маленький, говоришь, что в ней мало места. А представь, каково мне? Представь, что значит десять тысяч лет или сто тысяч лет не слышать человеческого голоса, не видеть звезд, травы, воды, не слышать пения птиц, не видеть красивых девушек? – джин улыбнулся.
– Да, представляю, – Алладин одним глазом заглянул в лампу. – Там темно и наверное, холодно.
– Холодно? Да что ты знаешь о холоде, человек? Там не холодно, там что-то другое, там я превращаюсь в кусок льда, я не могу пошевелиться, я весь скован, мне там плохо! – и на глазах джина появились слезы.
Каждая слеза была такой величины, что в ней можно было утонуть. Когда слезы упали на песок, образовалось два маленьких озерца.
– Я желаю быть хозяином самого себя, идти туда, куда мне хочется, делать то, что пожелаю или не делать. В общем, жить так, как живешь ты.
– Но я тоже, джин, не совсем свободен.
– Не совсем? – воскликнул джин. – Ты свободен, как птица, ты можешь двигаться на север или на юг, можешь лежать здесь, под пальмой, а можешь подняться и идти в город. Ты можешь попросить меня перенести тебя в любую точку земли, я могу забросить тебя на самую далекую звезду и вернуть назад. Но только учти, это будет уже два желания: одно туда и одно обратно.
Алладин улыбнулся.
– Ты хитер, джин, но разве ты видел когда-нибудь монету с одной стороной?
Джин задумался.
– Я видел столько монет, сколько не видел никто из смертных, но никогда не видел монету с одной стороной, и даже мне не под силу изготовить такую.
– Вот так и желание туда и назад. Это как одна монета.
Джин потер голову и наморщил лоб.
– Ты хитер, как шайтан, ты все время обманываешь, Алладин, и хочешь заставить даром выполнять желания. А разве ты видел когда-нибудь, Алладин, кошелек, из которого достаешь монеты, а в нем не убывает?
На этот раз Алладин наморщил лоб и почесал затылок.
– Но я думаю, джин, если тебя попросить, ты смог бы изготовить дюжину таких кошельков за одно мое желание.
– Нет, лучше я буду молчать, и перестану хвалиться, – джин плотно сжал губы.
– Так значит, для тебя, джин, самое главное – свобода?
– О, да, – утробным голосом ответил джин, не открывая рта.
– Но ведь ты, джин, всемогущ и почему сам не можешь даровать себе свободу?
– Дело в том, Алладин, что я могу выполнять только чужие желания.
– Из этого следует... – Алладин задумался, но джин не дал ему договорить.