— Месяца через четыре после переезда, — рассказывала по пути Татьяна, — мы с мамой шли в гости к её новой знакомой, коллеге с НПЗ. У той женщины есть современная вязальная машинка, которая сама свяжет тебе вещь, нужно лишь ввести программу с компьютера. Мы хотели посмотреть каталоги и выбрать что-нибудь для себя. Так вот, по пути мы обогнали непримечательную старушку. Невысокую, сгорбленную, в коричневой рубашке, чёрной юбке и чёрном платке. Оставив её позади, мы услышали хрипловатый голос: «Альберт всё ещё с вами. Он чувствует вину». Мама от этих слов замерла как вкопанная. Обернувшись, я увидела старухино лицо. Сухое, морщинистое, с опущенными уголками губ и маленькими, впивающимися в тебя глазами. На правом было бельмо, но казалось, именно этим глазом она видит тебя насквозь. «Повторите», — попросила мама, придя в себя. — «Откуда вы знаете имя моего мужа?». «Он стоит в метре от вашей дочери», — ответила старуха, смотря в сторону. — «Отпустите его, и он сможет отпустить вас»… В тот день до маминой знакомой мы так и не дошли. Старушка позвала нас с собой. Минут десять мы прождали у ворот её дома, она вынесла пакет неизвестной травы. Сказала, если хотим отпустить прошлое и позволить отцу стать свободным, нам нужно выпить отвар этой травки. Мама была под впечатлением и безоговорочно согласилась… Сегодня утром я приезжала к той старушке, рассказала о твоей проблеме. Попросила помочь. Она велела привести тебя.
Я хотел назвать полной чушью любые истории о бабках-ведуньях, но быстро осёкся. Стоило голосу в голове утихнуть, как я уже готов критиковать всё вокруг, даже если события моей жизни гораздо бредовее чужих рассказов.
Татьяна отворяет калитку, и мы входим во двор. Волнуюсь. Старуха может сказать, что вместе со мной сюда пришёл «гость» со своими дружками. И Ира. И дед Захар. Вдруг, они всегда за мной ходят, и я не бываю один ни внутри себя, ни снаружи. Нигде…
К дому ведёт дорожка из серых округлых камней. Представил её в жёлтом цвете — моя любимая сказка в детстве. Где я? Кто внутри дома? Гингема? Бастинда? Может, я несколько месяцев просто сплю? Может, экстази меня так и не отпустило? Ну откуда белые удавы в средней полосе России?
Мы у порога. Деревянная дверь висит на петлях за счёт ржавых фигурных скоб. Бросаю взгляд в сторону окна справа от двери. Оно занавешено такой же невзрачной тряпкой, маленькая форточка открыта настежь, изнутри идёт странный запах. Татьяна молча смотрит на меня, медлит, словно ждёт какого-то сигнала, но затем, не дождавшись, стучит по двери три раза.
— Пусть входит один, — доносится резкий хрипловатый голос. — А ты, золотко, погуляй.
Татьяна снова смотрит на моё растерянное лицо, пожимает плечами и тянет на себя дверь. Я вхожу.
Узкий тёмный коридор, деревянный пол без половиц. На потолке нет даже патрона, на полу — никакой обуви, на стенах — ни одного крючка для одежды. В самом конце справа — дверной проём. Кто за ним, не знаю. Скидываю шлёпанцы. Дверь позади меня закрывается, и я оказываюсь в полумраке. Второй раз за двенадцать часов я иду в неизвестность.
Считаю шаги, они сопровождаются тихим скрипом. Раз, два, три… Я сейчас сам как привидение. Восемь… Появляюсь в дверном проёме.
Ведьмы. Я всегда их представлял именно такими. Сутулое тело в чёрной кофте. Коричневая юбка до самого пола. Сухие венозные руки. Локоны седых волос, небрежно спадающие из-под чёрного платка. Бледный, сморщенный рот. Колкий, пронзающий тебя взгляд. Из-за бельма на глазу он кажется ещё острее.
— Подойди, — говорит старуха.
— Зачем?
— Подойди.
Деваться некуда, делаю шаг вперёд и попадаю в пространство комнаты. Она хоть и большая, но всего одна. Стены коричневые, глиняные, с замазанными швами. Потолок деревянный, с одной единственной лампочкой без люстры. На полу лежит старый грязный ковёр. Пятна въевшиеся, видимо, не выводятся, если их вообще пытались вывести. Вдоль стены справа стоят два массивных кухонных стола, на одном из них — двухкомфорочная электроплита с кастрюлей, в которой кипит вода, на втором — несколько жестяных и стеклянных банок, картонная коробка с ножами и ложками. Над столами висят полки с разной кухонной утварью. Ещё один стол находится у окна. Круглый, накрыт жёлтой клеёнкой; под ножку подсунута сложенная в несколько раз газета. На нём стоят две кружки. Рядом — два стула. Напротив стола — печь. Вся в саже. Она из белого кирпича, немного утоплена в стену. В другом конце комнаты — две кровати, разделённые комодом.
Останавливаюсь в паре метрах от старухи, и то мне кажется, это слишком близко. Не шевелится, всё так же пристально смотрит в глаза. Я молчу. Жду. Не знаю, что сказать, потому что не знаю, какого чёрта здесь делаю.
— Я так и думала, — произносит старуха.
— Что вы думали?
— Как давно он в тебе?
— Кто? — спрашиваю и боюсь услышать ответ.
— Паразит.
Приволакивая левую ногу, старуха приближается ко мне почти вплотную. Хочу сделать шаг назад, но не могу. Стою. А она смотрит. Смотрит в меня. Проникает в голову через двери зрачков.