С точки зрения магистратской власти, главным формальным отличием принципата от республики можно считать сосредоточение в руках принцепса функций высшего судьи и главы всего правового порядка. Император, по сути дела, превратился в высшую апелляционную инстанцию, заменив в этом отношении суд народного собрания, к которому мог апеллировать римский гражданин, обладавший правом провокации (т. е. обращения к народу в случае несогласия с приговором магистрата или суда). В известном смысле это усиливало правовую защищенность граждан, в том числе рядовых, если судить по составу адресатов многих императорских рескриптов.
Вполне правомерным представляется вывод ряда исследователей, что во времена Ранней Империи правительство (государство) не было резко отграничено от гражданского общества, но было в нем укоренено. Разумеется, до тех «неотчужденных» связей соучастия в системе «община – гражданин», которые характерны для классической civitas, в эпоху Принципата было уже далеко, но вряд ли правомерно односторонне акцентировать господство связей подчинения в системе «империя – подданный», как это делает С. Л. Утченко. На наш взгляд, скорее права Е. М. Штаерман, отмечавшая, что существование стоящего над обществом государства не осознавалось даже во времена Империи, и поскольку единоличное правление не противоречило самому пониманию республики как «дела народа», самой идее гражданственности и свободе граждан, то заявления Августа о восстановлении свободной республики не были простой демагогией, но означали, что он покончил с господством «тиранов» и восстановил порядок и законность.
При этом римское императорское правительство, несмотря на свой автократический характер, было достаточно податливо влиянию снизу. При отсутствии бюрократии и при ключевой роли городов в социально-экономическом развитии державы римские власти могли управлять Империей только на основе компромисса с местными правящими элитами, которые были представлены прежде всего в местных органах городского самоуправления и готовы были выполнять только те решения римских властей, которые не противоречили коренным образом их интересам. И это воздействие подданных (включая провинциалов) на правителей, как показал Дж. Лендон (в своей книге с характерным названием «Империя чести. Искусство управления в римском мире»), не в последнюю очередь должно рассматриваться в категориях «чести». Дело в том, что административная иерархия рассматривалась как иерархия престижа и положения, социальных, а не обезличенных бюрократических рангов. Современники смотрели на своих правителей как на индивидов, действующих в силу своего характера, занимающих соответствующую позицию в социальной иерархии, а не как на абстрактную должность с ее функциями, полномочиями и обязанностями. Государственное управление «сверху донизу» обеспечивалось не столько учреждениями, сколько лицами, т. е. строилось на основе разнообразных личных связей. Ближайшими советниками и помощниками принцепса являлись, помимо членов семьи, его личные друзья (amici principis), которые входили в императорский совет (consilium principis, состав которого никогда не определялся только должностью), а также, как мы уже отмечали, императорские рабы и вольноотпущенники, служившие императору как своему господину и патрону. Последний момент, безусловно, показывает, что управление Империей в значительной степени строилось наподобие управления обширным рабовладельческим хозяйственным комплексом во главе с «отцом семейства». Увеличение численности административного персонала из рабов и отпущенников означало, что фактически и часть государственного аппарата превращалась в наследуемое имущество. Поэтому наследник принцепса получал не только имущество (включая рабов) своего предшественника, но и контроль над теми сферами, которыми они управляли, что является существенным фактором приобретения императорской властью наследственного характера (Б. Севери). Императорское имущество в целом получило со временем особый статус, фактически превратившись в разновидность государственной собственности, которую мог унаследовать только новый император.