А он пошел к отцу Евфимию и попросил его позволить Нун остаться здесь, ибо она была в тягости, и грех был бы отпустить ее, чтобы она ушла с еще одним человеком в утробе. Отец Евфимий Притворный погладил его по голове и сказал: «Чадо мое, на это я должен спросить разрешение пресвитера Петра. Я все сделаю, чтобы было по-твоему, и обещаю: завтра я пойду к нему и смиренно попрошу его, ибо душа нам дана лишь для благих дел; иди с миром, и пусть женщина переночует здесь, а если это грех, то пусть Господь меня проклянет, а тебя благословит и сохранит».
А Прекрасный долго потом целовал ему руку и плакал слезами жаркими и крупными.
А вечером раскрылась утроба у женщины, открылась миру, и женщина начала рожать. Отец Варлаам и Прекрасный повернули ее лицом на восток и приняли у нее роды, и она родила сына.
И вот, ночь, предпоследняя ночь перед приездом отца Кирилла, а монастырь оглашается плачем нового человека; и Прекрасный держит его на своих длинных худых руках и смеется, радуясь, как будто сыну, зачатому от его семени, и отец Варлаам благословляет младенца, а Нун, усталая и счастливая, уже спит и видит во сне, что ее больше не бьют палками и не срамят, потому что она открылась миру и родила человека, а это не грех, ибо тем самым она умножила паству Господню на еще одну Душу.
Пе: копье / Шаде: трезубец
1 — Иероглиф;
2 — Критское Пе;
3 — Буква со стелы царя Меша;
4 — Capitalis quadrata.
1 — Иероглиф;
2 — Критское Шаде;
3 — Буква со стелы царя Меша;
4 — Греческое классическое сигма;
5 — Современное.
А почему ты не искренен, отец Евфимий, пусть ты обманываешь других, но зачем обманываешь сам себя? Что кроется в твоей омраченной душе, что не дает тебе ни мира, ни покоя? И что же произошло с тобой в тот день, когда ты увидел рукописание Прекрасного? От чего нрав твой стал мягок, как хлопок, а ведь был тверд, как орех? Резок ты был вчера, а будешь ли покладист сегодня?
У отца Евфимия душа вышла через нос, вытекла горячей кровью. Души у него уже не было, ибо случилось все точно так, как все время говорил отец Варлаам, о чем трубил, как труба небесная: все, что будет, уже было, все уже случилось, ничто не ново.
Что происходит с тобой, отец Евфимий? Заглядываю я в тебя и вижу, что ты два копья точишь, одно для Сына, и одно для Отца, а если ты убьешь одного, то убьешь и другого. И я знаю, что тебе хочется воскричать, но не с кем тебе поделиться и рассказать, что поразило тебя — а увидел ты почерк Прекрасного и вспомнил почерк его отца, Иллариона Наблусского, ибо такое не забывается; тебе хочется плакать, хочется, чтобы тебя пожалели, да некому тебе об этом поведать, но я вижу и слышу, что зреет в душе твоей, вот что из твоих уст и из-под моей руки останется для тех, кто придет за нами: