…В роли Жанны мы увидели Марию Александрову. В «Пламени Парижа» она оказалась во главе революционной толпы и в центре любовной истории. Весь спектакль вертится и бурлит вокруг Жанны, для этой роли необходима балерина искрящаяся, властно притягивающая к себе восхищённое внимание публики. И Александрова стала идеальной Жанной нашего времени. Из скромной крестьянской девушки она преображается в фурию революции – и всем ясно, что перед нами лидер. В партии Жанны есть буйный характерный танец, исполняемый на каблуках, и классические балеринские вариации. Мало кому удаётся с одинаково непринуждённым совершенством выступать в двух ипостасях так, как это удалось Александровой. У Ратманского народ опьянён не только Свободой, но и кровью. И Александрова в сцене восстания агрессивна, даже безжалостна, в её образе не только романтика, но и ужас революции.
Овацией приветствовал зал и знаменитую приму 1970-х – 80-х годов – единственную народную артистку СССР в многонаселённом балете, Людмилу Семеняку, которая по-актёрски броско исполнила роль Марии-Антуанетты.
Это балет панорамный, большую роль в нём играет пёстрая революционная толпа, которая предстаёт то забавной, то героической, то страшной. И в Москве, и на гастролях критики отмечали сильный кордебалет, без которого постановка столь масштабных балетных полотен невозможна. «Пламя Парижа» покорило Париж, причём ещё до гастролей во многих странах прошла прямая трансляция балета из Большого театра.
Ратманский доказал: советский балет не устарел, он по-прежнему впечатляет зрителя. Конечно, если за дело берутся артисты высочайшего уровня и одарённый хореограф. Бег со знаменем, который поражал в тридцатые годы в исполнении Мессерер и Лепешинской, запоминается и сегодня, во времена Александровой и Натальи Осиповой.
«Утраченные иллюзии» Ратманский поставил в Большом уже в качестве приглашённого хореографа, а не худрука. Любопытно, что и другие соавторы спектакля – композитор Леонид Десятников, дирижёр Александр Ведерников – в недавнем прошлом занимали в Большом театре штатные должности, но, как шутят они после премьеры нового балета, «утратили иллюзии». Полноправным соавтором спектакля стал и художник Жером Каплан (уверен, что москвичи запомнят это имя), прорисовавший заманчивую бальзаковскую Францию очень тщательно и подробно и в то же время – в туманной дымке. Каплан – француз, он работал во многих театрах мира, а «Утраченные иллюзии» стали его дебютом в Москве и дебютом, достойным императорского театра.
Когда-то балет с таким названием шёл на советской сцене. Либретто по роману Бальзака написал Владимир Дмитриев, а музыку – Асафьев. История о французской богеме, о театральных интригах, наконец, о классическом французском балете заинтересовала Ратманского, но музыка Асафьева на этот раз ему не приглянулась. Уланова, танцевавшая на сцене Кировского в том балете Асафьева, не считала спектакль удачным – во многом из-за маловыразительной партитуры…
И балетмейстер предложил Десятникову написать музыку на почти не изменённое либретто тридцатых годов. В соперничестве героинь балета – танцовщиц Корали и Флорины угадывается исторический сюжет противостояния двух великих балерин ХIХ века – Марии Тальони и Фанни Эльслер. Композитор Люсьен предаёт Корали ради соблазнительной Флорины. Когда он убеждается в неверности Флорины, хочет вернуться к Корали, то обнаруживает только пустую комнату.
Снова Ратманский восстанавливает балетный язык тридцатых с пантомимами и жанровыми сценками. Есть в «Утраченных иллюзиях» и два балета в балете: «Сильфида» и «В горах Богемии», раскрывающие душу и стиль двух танцовщиц-соперниц. Судьба этого балета только началась. Критики и поклонники балета уже отметили поразительное сходство Натальи Осиповой с известными изображениями Тальони. Отметили покорившую зал экспрессивную наглость Флорины – Екатерины Крысановой. Десятников (он всегда утверждал: «Моя музыка вдохновляется чужой») написал для «Иллюзий» немало танцевальных мелодий, навевающих воспоминания о Шопене. Наконец-то мы получили новый балет, написанный специально для Большого театра известным композитором, каждая премьера которого вызывает споры. Это знак того, что балет остаётся живым, а не музейным, искусством, в котором не всё ещё сказано.
Светланомания