- Не волнуйся, ничего такого. Я тебе потом все объясню, а сейчас нам некогда.
Он вышел, а я задержался в дверях. Схватил ее, прижал к себе и, пока она не успела закричать, быстро зашептал.
- Мы, наверно, никогда больше не увидимся, слышишь? Ничего уже не остановишь! Можешь думать обо мне, что хочешь, да я такой и есть... Только я люблю тебя!
- Пусти!
- Запомни, я тебя люблю...
"""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""" """"""""""""""""""""""""" ""
Мы ехали почти в полной темноте, в затянутом тучами небе не было ни одной звезды. Я даже смутно не представлял себе, как мы проберемся в замок, но уверенность Ольвина придавала мне сил.
По дороге было не до разговоров, только когда подъехали к замку, перевели дух. Рассвет был уже где-то рядом, в воздухе, в тишине, в мокрой от росы траве. Тревога не пропадала, а только усиливалась. Коней мы привязали на лесной опушке у края леса.
- Посвяти меня хотя бы в свои планы.
- Планы? Сейчас увидишь.
Мы, бесшумно ступая, шли вдоль отвесной стены с узкими окошками, и я уже догадался, куда мы идем. Над нами были те самые четыре загадочных окна, за которыми любил скрываться барон Оорл.
- Сейчас я залезу и сброшу тебе веревку, - сказал Ольвин.
Я вспомнил человека в капюшоне, который спрыгнул чуть ли не на нас с Нарциссом.
- А ты здесь, оказывается, частый гость, Ольвин?
- Редкий, - усмехнулся он, но больше ничего не сказал.
Лез он уверенно, совершенно точно зная, за что можно зацепиться, и куда поставить ногу. По веревке кое-как залез и я.
Мы были в темной комнате, очертания предметов едва проступали, и ничего особенного я пока не заметил.
- Здесь можно говорить громко, - сказал Ольвин, - а вот свет зажигать не будем, мало ли что. Тут где-то были кресла... Садись, Мартин... Когда они приедут, мы постараемся спрятать Данаю в этих комнатах, сюда никто никогда не входит.
- А если не получится?
- Тогда тоже есть способ, но лучше об этом не думать...
Мы сидели в предрассветной темноте, тихой и тревожной, и всё было уже по-другому, как будто в другом мире или в другой жизни. Перевернулась страница, захлопнулась книжка, задвинулся ящик, закрылись дверцы шкафа...
Я обещал ни о чем не спрашивать, но то, что Ольвин как-то связан с бароном, было ясно и без вопросов.
- Ты удивлен?
- Наверно, нет. У меня какое-то странное состояние, словно всё не со мной происходит.
- А у меня, к сожалению, нет. Все ясно, четко и выпукло.
- Хочешь, я тебе скажу, что я думаю... если только ты не рассердишься.
- Мартин, разве ты не заметил, что я не умею на тебя сердиться?
- По-моему, она тебя все-таки любит.
- Это уже что-то из твоих сказок!
- Вовсе нет. Я вас видел там, у озера. Я видел, как она на тебя смотрит! И ты сам...
- Послушай, от тебя нигде нет спасенья!
Я смолк на полуслове. Я опять был изобличен. Он смеялся!
- Все равно это так, - сказал я, смущенно прокашлявшись.
- Откуда ты только свалился на мою голову?
Рассвет начал медленно вползать в окна, а вместе с рассветом и тревога, подкрепленная чувством голода. Я уже не мог сидеть, и ходил от стены к стене.
- Открой буфет, - посоветовал Ольвин.
В буфете я нашел сухари и пару бутылок вина.
- Плохо нас встречают, - Ольвин откупорил бутылку, отхлебнул и протянул мне.
- Мне нельзя, - сказал я, - я уже принял кое-что покрепче.
- Это ты в Долине Двух лун подобрал?
- Ну, не купил же!
Сухари кончились быстро, хоть и жевались с трудом. В окно уже было слышно, как пересвистываются в лесу первые птицы. Я вглядывался в лес, мне казалось, что из него сейчас выйдет белая тигрица, подойдет к замку и призывно рявкнет, и я, наверно, выпрыгну прямо в окно!
- А хочешь, теперь я расскажу тебе сказку? - спросил Ольвин.
- Ты? Мне? - я удивленно обернулся.
- А что? Нам ведь еще долго тут сидеть.
- Расскажи...
- Так вот, - начал он, когда я уселся в кресле, - в некотором царстве, в некотором государстве жила-была белая тигрица.
Его лицо уже можно было разглядеть. Оно было серьезно.
- Это специально для меня?
- Конечно. Не перебивай. Это была очень красивая и очень властная женщина. Именно женщина. У нее даже была семья - муж и дети. Тигрица как бы спала в ней до поры до времени, но иногда просыпалась и вырывалась на волю. Тогда она превращалась в зверя. Руки становились лапами, лицо - мордой, зубы - клыками... и ее неумолимо тогда тянуло в лес. Это трудно было скрыть, но женщина скрывала. Ты ведь знаешь, как у нас относятся к оборотням. Никто не знал об этом.
Старшая дочь была самой любимой. Когда она выросла, эта женщина вскрыла себе вены, налила стакан крови и велела ей выпить. Та выпила, но... то ли доза была мала, то ли кровь плохая... в общем, белой тигрицы из дочери не получилось. Как она ни старалась, а превратиться в тигрицу не могла. Только в лес стала убегать и пропадала там от рассвета до заката. Сны стала видеть странные, на звезды по ночам смотреть, тосковать о чем-то. Так они и жили. И ничего бы, возможно, и не изменилось, но у нее был младший брат, он был урод, и она его всегда до безумия жалела. И вот однажды в лесу она увидела, как мать бьет его палкой...
- Подожди, дай отдышаться...