- Куда так бежишь? – спрашиваю его тихонько на светофоре через Потсдамскую.
- У тебя ж времени мало.
Наверно, он забил на О, Панаму, там же пока обслужат... Наверно, собрался накормить меня экспресс-обедом в каком-нибудь менее вычурном месте, к примеру, в Абрикосе.
- Че, на праздник все сделала? – ворчит мне глуховато-угрожающий голос.
- То есть?
- Ну, с кем ты там... ремонтом занималась...
Меня осеняет, что это он про тех, с кем я, по его мнению, была в праздник. Слышал голоса – мужской и почти мужской и теперь допытывается. Неужели, ревнует?.. Ой, а от этого вставляет...
- Да, мы всё сделали, - отвечаю просто.
Мою руку моментально стискивают его пальцы. Лицо его не меняет выражения, но мне почему-то кажется, что он оскаливается.
- Одну минутку,
- Спасибо, - отвечает за нас обоих Рик. – Мы посмотрим во дворе.
Официант ласково улыбается ему, кивает с искринкой заигрывания в масляных глазах.
Через сквозной проход видно пламя инфракрасных обогревателей в необычном, почти безветренном затишье двора, куда мы не идем.
- Здесь места больше, - бормочет он мне, заводя в туалет для инвалидов. – Бля, помираю с голоду.
Я... тоже, - со сладким облегчением «думаю» орхидеям в горшочках. Но сейчас, сейчас... ведь мне обещали...
Откидываюсь назад на небольшом, но удобном креслице, по плечам ползет пальто вслед за полуспущенными до коленок трусиками, а между ног пристроился Рик и лижет меня.
Мы устроились тут в непонятной уверенности, что никому сюда будет не нужно и нас никто не потревожит. Вернее, нам пофиг, даже если попытаются.
Его язык неистово кружит у меня между ног, Рик поедает меня. Не знала, что так можно. Я не боюсь, что от его поеданий меня станет меньше – выставляюсь ему навстречу.
Он выказывает мне свое благодарное наслаждение – гладит бедра, не прерывая ласк. Рыкает между делом:
- М-м, детка, я ж голодный, как волк...
Так и говорит. От своих слов, похоже, сам звереет: срывает с меня зубами трусики – а я начинаю дрожать, понятно, не от страха. Трусики исчезают в кармане его куртки.
- Тебе одних ма-ало? – стону, тяну руку к себе между ног и запускаю пальцы в его волосы, нарочито запутанные в небрежно-стильном беспорядке. – О-ох... – стон-рычание получается протяжным, хоть сама я задыхаюсь, зарезаюсь. Меня лижут так жестко, что я должна была бы испытывать боль, но ничего подобного – я на подступах к оргазму.
Я ведь тоже голодна, как волчица... думает, он один скучал?..
Хищно тереблю-рву его волосы до его сладкой боли, до сужения его волчьих глаз
Но разве можно быть хозяйкой волка, даже если сама волчица?..
Стоны экстаза застревают у меня в горле – он точно лижет, а не кусает?.. Легонько покусывает, может, но ни на йоту не сильнее, чем мне нравится. У меня мутнеет в глазах – жесть, сладкая жесть, мучительный кайф.
И тут мы достигает кульминации и... я – не его хозяйка, нет. Когда давление внутри меня становится максимальным, когда я уже откидываю назад голову в предвкушении, он... о-о-о... отрывается и не дает мне кончить.
- Ты че делаешь, гад-д-д, - стону я ему.
Моя рука, только что рвавшая его волосы, дергается вниз и пальцы резко тыкают его в шею.
- А ну, тихо... – хрипит он и ловит меня за руку.
Поднимает на меня глаза и увидев в них то, что увидел – зверь зверя понимает – улыбается одними глазами, бормочет ласково-примирительно... усмирительно:
- Ти-ихо.
Целуя мою руку, которой я чуть было не заехала ему по его волчьей морде – и откуда у меня такое – он поднимается ко мне, без опаски кладет мою руку себе на лицо, а сам расстегивается, достает из штанов член и вводит в меня. И трахает меня.
Усмиряюсь от того, как он заполняет меня собой. Только что лишенная кайфа, мигом обретаю новый и с готовностью глажу, потрепываю подставленную мне щеку: ладно, мол, живи. И делай.
Теперь у него еще больше контроля надо мной и он с новой силой «вспоминает» свой голод, нехватку меня и свои предъявы ко мне на этой почве.
Он прогибает меня назад, стиснув попу, наталкивает на себя рывками, а я всей своей оголенной, вылизанной плотью ощущаю жесткий, хищный кайф, который он умудряется при этом в меня всаживать.
Вижу в зеркале напротив его стиснутую, голую задницу. Вот твою мать, даже в жестких толчках своих он невероятно грациозен. Глядишь на него и веришь без разговоров, что от всех его дерганий я испытываю непомерное наслаждение.
Из моей злости и наездов он очень скоро возвращает меня на финишную прямую.
Он чувствует, что я почти кончаю и хрипит мне, придушив за шею:
- Да, да, ебись, ебись... стони давай... как тебе хорошо, м-м-м?..
Я отрываюсь – кончаю ему с негромким стоном, как он хотел... требовал.