Социальное зло рассказчик усматривает в ужасах долговых тюрем, разорении джентльменов из – за покупки мест в парламенте, в нищете деятелей культуры. В то же время «ловкий человек» имеет массу возможностей разбогатеть: « …мошенники – невиннейшие из людей. Они только наживаются на пороках и роскоши небольшого числа лиц. Но есть и другие, которые сколачивают состояния за счёт разрушения своей страны… Вполне естественно видеть игроков, живущих как джентльмены, когда биржевые мошенники живут как принцы». Достаётся от «перса» и судейскому сословию, которое «обратило свою службу в торговлю»710
.Неприятие партий, равно как и критика людей «денежных интересов», довольно типичны для мыслителей эпохи Просвещения. Следует обратить внимание на большое сходство взглядов Литтлтона и лорда Болингброка. Последний отмечал также, что партии – «убогие черви земли» выражают лишь частные, а не национальные интересы. Они могут распадаться и переплетаться бесконечно, однако, неглубоко проникая в общественную среду711
.Замечания Литтлтона исторического характера отталкиваются от античной концепции цикличности развития. Любая цивилизация (приводится в пример Рим) строится на определённых представлениях о законе и справедливости. Когда последние приходят в упадок, то и общество распадается. Применительно к английской истории просветитель приводит в пример царствование Елизаветы Тюдор как «золотой век», когда существовал «баланс сил» («equal balance»). Стюартов он обвиняет в нарушении баланса в сторону деспотизма712
. При этом, оценивая порядки, сложившиеся после Славной революции 1688 – 1689 гг., он ссылается на феодальную анархию времён Плантагенетов.Общественно – политическая концепция Литтлтона находит философское обобщение в сюжете о троглодитах, содержащемся «Письмах персиянина… ». Поскольку соответствующий отрывок из «Персидских писем» Монтескьё завершается у троглодитов падением монархии и торжеством свободы, Селим решает написать собственное продолжение. После установления республики и ликвидации всех форм принуждения, троглодиты были легко завоёваны варварами. Иноземное господство привело к освободительной борьбе, в ходе которой выдвинулся лидер. После победы над врагом он был торжественно коронован и приступил к переделу земли: часть оставил себе, часть – раздал воинам, из которых образовал сенат. Таким образом, иерархия восстановилась естественным путем, поскольку народ добровольно связал себя ограничениями («thus people freely bound themselves»)713
.Другое сочинение Литтлтона – «Диалоги мёртвых» – представляет позиции нескольких дискутирующих между собой пар (Дж. Локк и П. Бейль, Платон и Диоген и др.). Каждый диалог имеет таким образом центральную тему. Философы Локк и Бейль придерживались эмпирической традиции. Но если первый оставался на позициях рационализма, то второй склонялся к гиперкритицизму. Бейль обвиняет Локка в следовании догмам, а последний указывает на неконструктивность подхода оппонента. Жонглирование терминами, полагает Локк, способствует лишь приобретению популярности у невежественной толпы. Бейль также не признаёт никаких авторитетов в познании, Локк же считает, что свобода мышления должна ограничиваться благоразумием. В конечном итоге вопрос об истине перерастает в обсуждение общественно значимых ценностей, где англичанин оправдывает религиозную санкцию морали, а француз по – прежнему всё отвергает. Функция разума, согласно Локку, – отделять ложное от истинного, а не развенчивать действительность до основания. Он заключает: «Как много тех, кто, обладая сильными страстями… ухватится за твой скептицизм, чтобы освободить себя от всяких моральных обязательств!»714
Споры двух греческих философов, идеалиста Платона и киника Диогена, ещё в древности стали сюжетами анекдотов. Интересно, что в уста философа Платона автор вкладывает критику «тирании тридцати». После поражения Афин в Пелопоннесской войне в городе установился режим «тридцати тиранов» (404 – 403 г. до н. э.). Среди них было немало друзей Платона из аристократических семей, а свержение режима стимулировало его политико – философский поиск. Очевидно, что Литтл-тон иронизирует здесь над собой: ему симпатична патриархальная утопия Платона, однако он явно намекает на современные реалии («opposition», «defamation»), тем самым давая понять, что торийский принцип «сильной власти» теперь поставлен на службу денежной олигархии715
.