После этих слов произошло нечто необыкновенное. Тощий, хлипкий Душан Ясанек подошёл к стодвадцатикилограммовому кулаку и с ледяным спокойствием влепил ему две изрядные пощёчины. В этом было что-то столь благородное, что Вата лишь вытаращил глаза. Несколько секунд он оторопело глядел на Ясанека, а потом проворчал:«Да ну вас в жопу, никто шуток не понимает!».
Отец роты, старший лейтенант Перница, явно опускался. Ввиду того, что своё жалование он пропивал в сравнительно краткие сроки, ему приходилось выдумывать новые источники дохода.
Сначала он бродил от стройки к стройке, где одалживал деньги у солдат и гражданских. Это, впрочем, долго продолжаться не могло. Куда прибыльнее были различные способы давления. Кто хотел пойти в отпуск, знал, что наверняка достигнет своей цели, если принесёт в кабинет бутыль рома или другой сорокаградусной жидкости.
Соответственно работала и система увольнений. Солдат, которого Перница в рабочее время замечал вне объекта, мог откупиться бутылочкой. Самовольное оставление казармы стало безнаказанным за некоторое количество алкоголя. И прочие проступки, за исключением разве что открытого бунта, великодушно прощались за сущие пустяки. Лейтенант Троник был в бешенстве, потому что подобное поведение, по его мнению, не отвечало поведению офицера народно–демократической армии. Однако, до дна чаши горечи, что ему предстояло испить, было ещё далеко.
Хоть Перница и поглощал огромное количество алкоголя, утолить свою жажду он никак не мог. Чтобы достичь желанного насыщения, он начал по воскресеньям отпускать верующих солдат вместо боевой подготовки в костёл, и отнюдь не безвозмездно.
— Иуда! — стонал лейтенант Троник, — ввергает неокрепших солдат прямо в объятия классового врага только для того, чтобы залить себе глаза. Но как мне это всё надоест, пойду в высшие органы, и тогда его, гнусного скота, постигнет революционная справедливость!
На этот шаг он, впрочем, никак не решался, так что святая месса в Таборе проходила в присутствии нескольких солдат с чёрными погонами. Над этими молодыми людьми посмеивались некоторые атеисты, и кое-кто начал их называть»святошами», но в нужный момент вмешался Кунте.
— Парни, я бы их не доставал, — сказал он, — У нас в Голешовицах в рабочих пекарнях работал один набожный пекарь и ходил служить в костёл святого Антоничка. Это страшно злило одного товарища из заводского совета, и чтобы этого набожного пекаря поддеть, назвал его чихоштским чудом[50]
. Ну, а в пекаря вдруг вселилась такая сила, что он схватил того деятеля поперёк туловища, поднял над головой и швырнул его в чан с тестом. Если бы не товарищеская помощь всего коллектива, то этот засранец утонул бы в тесте, набожного пекаря казнили бы за покушение на общественного деятеля, а католическая церковь приобрела бы мученика из Липниц–над–Сазавой. Поэтому я такого мнения, что каждый имеет право верить во что хочет, и никто над ним за это не должен посмеиваться.— Но где же тогда прогресс? — спросил учитель Анпош, — нельзя же равнодушно и тем более, с пониманием, смотреть на мракобесие? Надо же открывать людям глаза.
— Это ты прибереги для пионеров на гражданке, — посоветовал ему Кунте, — Ты тупой, как ведро, материалист диалектический, и только поэтому мы тебе ещё не надавали по заднице, хотя уже сто раз собирались.
— Это точно, — присоединился Дочекал, — особенно я.
Анпош предпочёл отойти, потому что и его сознательность сильно пострадала в эти трудные времена. Он по–прежнему восхищался строителями социализма, но постепенно приходил к мнению, что сейчас Палацкий[51]
написал бы свою»Историю чешского народа»несколько по–другому.— Ребята, — раздался в наступившей тишине голос рядового Блехи, — Я бы хотел в воскресенье съездить домой. Кто мне одолжит на пузырь рома для нашего живодёра?
— Я, — вызвался скупердяй и ростовщик в одном лице, то есть раскулаченный сельский сынок Вата, — Но когда будет возвращать, вернёшь на пятёрку больше.
— Эй, Вата, — строго спросил Салус, — Ты, пиявка насосавшаяся, у вас в семье, случаем, не было какого-нибудь еврея?
— Я с рождения всю жизнь христианин, — оскорблённо ответил кулак, — И в костёл бы ходил, если бы это было бесплатно.
Глава двадцать восьмая. ПРОПАВШИЙ ПИСТОЛЕТ
Возможно, старший лейтенант Перница знал прекрасную чешскую поговорку о ранней птичке, которая червячка клюёт, но определённо ей не руководствовался. Он всегда дрых до полудня и только перед обедом отправлялся на проверку работающих солдат. После обеда он постепенно поправлял здоровье, а уже после ужина был телом и душой готов к новым возлияниям. Не надо думать, что в течение дня он вовсе не пил, но это было лишь легкая поддержка опьянения, которое его никогда не покидало.
Так и в этот раз Перница проснулся тогда, когда его подчинённые уже отработали две трети утренней смены. Несколько раз мощно зевнув, он потянулся и сел на кровати.
— Бога душу, — вздохнул он, — Судя по всему, уже опять утро. И вдобавок мне хочется отлить.