– Когда ты в положении, мозги с тобой такие шутки шутят! – заметила Лорел. – Что только в голову ни приходит, все кажется правдой.
– Мне ничего не казалось, – сказала Лиз.
– Значит, ты забыла, – ответила Анжела. – Ты беременная была сама не своя, это точно.
– И что, я должна ее пожалеть… или как? – вскинулась Лиз. – Вы видели, что она сделала с Грейс.
– Она извинилась, – сказала Лорел.
– Ты бы лучше о работе думала, – осадила ее Анжела.
Лиз, не дожидаясь, пока она договорит, отошла к Биллу и Грейс, стоявшим на тропинке у обрыва.
– Не обращай внимания, Кэтрин, – посоветовала Анжела. – Это она из-за Джеффа злится, не из-за тебя.
– От него по-прежнему ничего? – спросил я.
– Сегодня должен быть здесь, – сказала Лорел. – Застрял где-нибудь в пробке.
– А он не звонил? – уточнила Анжела.
– Как он может позвонить, если он в дороге? – отозвалась Лорел.
– Ну, он же должен иногда останавливаться, – заметила Анжела. – На заправках есть платные телефоны.
– Ну да, только после целого дня за рулем он устал, – объяснила Лорел. – Ему бы только поспать, больше он ни о чем не думает.
– Если вдуматься, странно, что он не хочет поговорить с Грейс, – сказала Анжела.
– Он наверняка хотел бы позвонить, – сказала Лорел. – Не знаю, почему он не звонит. Может, забывает. Только не думайте, пожалуйста, что ему до нас нет дела. Он ищет свою дорогу. А чтобы вдруг раз и все получилось, такого не бывает.
Билл окликнул ее. Она вспыхнула, сунула руки в карманы и заторопилась, чтобы догнать его.
– Где он? – спросил я. – Она вообще что-то знает?
– Не думаю, чтобы кто-то что-то знал, – ответила Анжела. – Так, чтобы точно – нет.
– Билл говорит, у Джеффа в Шотландии приятели, – сказал Отец, открывая багажник «Ленд Ровера».
– Ну и оставался бы там, – сказала Анжела. – А Лиз и Грейс пусть живут здесь своей жизнью. Видеть не могу, как эта сволочь разбивает им сердце.
Отец отпустил собак, и они немедленно рванули вперед, фыркая и обнюхивая скалы. Муха было устремилась вверх по тропе, но Отец позвал ее обратно и щелкнул по носу.
Он явно был на взводе, и я не могу порицать его за это. Старик, несмотря на то что с возрастом он все меньше бегал с собаками по горам, тем не менее, не передавал Отцу полностью ответственность за Загон. Ни один фермер в Эндландс, пасущий скот на холмах, не выпустит из рук Загон.
Как и все Пентекосты, Старик старался до конца понять, как управлять собаками и как благополучно провести всех до одной овец вниз по узкой дороге вдоль Фиенсдейльского ущелья и дальше через топи на ферму. По собственному опыту он, конечно, знал, что Отец, наблюдая за его действиями, усвоит лишь часть его умения и что, только действуя самостоятельно, можно приобрести знание. Но Загон пробуждал в Старике некий собственнический инстинкт, от которого он не мог полностью избавиться. Не думаю, что в нем говорило чувство превосходства, как и не было в нем и опасения, что Отец провалит Загон. Скорее ему не хотелось отказаться от борьбы с Вересковой пустошью. Поднимешься выше, и пустошь выглядит так, будто ничего не менялось в ней с тех пор, как отступили ледники, а при этом ни один день не бывает похож на другой, и уж тем более прошлогодний Загон на нынешний. В этом году может быть холодно и ясно, а в прошлом тучи нависли так низко, что, когда мы проходили через топь, почти невозможно было отличить твердую дорогу от болота, и мы чуть не потеряли нескольких маток.
Каждый год Старик – а до него его отец и отец его отца – узнавал немного больше о том, как течет вода, дует ветер, распространяется свет и плывут облака, учился понимать, как растет и расползается во все стороны болотный мох, постигал коварство торфяной поверхности, проникал в переплетение борозд, скрывавшихся под вереском. Крохотные достижения, но ему их хватало, чтобы, несмотря на возраст, он продолжал возвращаться на горные пастбища, вместо того чтобы оставаться на ферме и посиживать в тепле у очага.
– Пустошь у каждого своя, Джонни-паренек, – говорил Старик. – Ты поймешь ее по-своему.
Та пустошь, которую он знал, умерла вместе с ним. Отцу придется найти собственную. Думаю, эта мысль потрясла его. Вряд ли он ожидал, что в пятьдесят четыре года будет чувствовать себя здесь как неопытный новичок.
Мы отправились цепочкой вверх, вдоль Фиенсдейльского ущелья, и не прошло иминуты, как собаки оказались уже далеко впереди. Когда Отец приказал им остановиться, из пастей у них валил пар.
– Зима-то на носу, – сказала следовавшая за ним Анжела, растирая руки. – Такие дела, Том.
Ночь впервые была по-настоящему осенняя, сырая, а уже утром мы проснулись и увидели, что окна на кухне покрылись звездочками инея. В воздухе по-прежнему ощущался ночной мороз, и в долине царил покой. Звуки доносились до слуха так, будто их источник был где-то поблизости: журчание воды в реке, шум деревьев в лесу, крики гусей на болотах. За последние несколько дней их стая разрослась, и скопления птиц заявляли о себе хором сиплых голосов. Они сотнями сбивались на островках камыша и травы, горбами торчавших из замерзшей воды.