Hо и самый высший бал, на который он и не рассчитывал, ничего не менял в его положении — ни на постоянный контракт, ни на полный курс он претендовать не мог — так, продержаться какое-то время, подыскивая пока суть да дело лучший вариант. Он ждал ответа из Пенсильванского и Джорджтаунского университетов, куда отправил запрос и документы и где два года назад тоже читал лекции. Конечно, немецкие очкастые студенты были куда выше американских баскетболистов; да и немецкие слависты копают куда глубже и куда ближе их заокеанских коллег — так, что иногда даже екает, при случайном (а вдруг и не случайном?) стуке лопаты о дверцу заветного сундучка. Hо что ему их Гекуба, а им — его Приамов скворечник?
В конце концов никто не виноват в том, что его тошнит от всего, всех, вся и себя в том числе. Тот, кто не любит себя, не любит никого. Перефразируя Флобера, можно сказать, что все наши близкие и дальние, друзья и знакомые — та же размноженная, ксерокопированная мадам Бовари, то есть мы сами. Другой — часть тебя. И отношение к нему — отношение к одному из проявлений своего отпетого, отстраненного, надоевшего «я». Если я себя ненавижу, значит, не могу любить и других.
Еще там, в России, когда все это началось, он стал рушиться, заваливаться внутрь, внешне оставаясь таким же, как и был раньше, словно дом или гнилой зуб, от которого сохраняется лишь фасад с крышей, да две-три переборки. Он стал ковырять дальше, доламывая, выворачивая языком обломки и осколки, пока не убедился, что — почти ненавижу, не терплю, терплю с трудом, жалею — есть полный набор его чувств к окружающим. Почти ненавижу бывших друзей-отступников, терплю с трудом, хотя и жалею почти любого незнакомца без признаков генетического вырождения на лице, жалею и терплю дуру-жену и дурочку-дочь. Меньше года понадобилось на то, чтобы пережить неожиданный взлет профессиональной карьеры и полное разочарование, ею же вызванное. Попытка перекомбинировать, переосмыслить свое отношение к каверзам судьбы и, как следствие, неутешительный приговор, что в новой свободной России не осталось, кажется, ничего, к чему лежала бы его душа, а прошлое в одинаковой степени невозвратимо и опорочено. Хорошенькое утверждение, не правда ли? Чем не заголовок в газете «День»? Hо он не мог остановиться и доламывал, с холодным бешенством расправляясь с любимыми идеями, привязанностями, руша тот тающий на глазах островок, зыбкое основание, кочку среди хляби, на которой как-то еще держался.
Проклятая жизнь, проклятая страна — милая, единственная, дорогая, пока не давала жить, разрешая существовать исподтишка, балансируя на грани, постоянно грозя тюрьмой и сумой; не жизнь, а чудесная, страшная мука терпения, к которой все привыкли как к обету или епитимьи, наложенной за дело, за грехи. Жили во грехе как в воздухе — и вдруг: сняли обет, сняли заклятье — и изо всех пор полезла такая гадость, такая мразь: не свобода нужна этой стране, а оковы. Вы хотите, чтобы я был свободным — вот, получайте меня таким, каков есть: лживым, ленивым, испорченным. (Монолог человека из народа). Вы хотите, чтобы я был добрым, страдающим, духовным — так возьмите кнут, покажите мне, где раки зимуют — я затоскую, заругаюсь, прокляну на чем свет стоит, на зато создам вам, интеллигентам, такую почву для духовной работы и фантазий, продемонстрирую такие залежи души, такие громокипящие потенциальные возможности, что как только, так сразу.
Постой, зачем торопиться, все в одночасье не бывает, люди только что выскочили из переполненного трамвая, и ты хочешь, чтобы он, трамвай, не оставил на нем, пассажире, следов, отпечатков помятости, затхлости, убогости от тряской, тесной, бесконечно нудной езды? Погоди, дай оправиться, прийти в себя, а потом суди, если считаешь, что имеешь право на суд — Великий Нюрнбергский суд над русским характером и русским человеком. У каждого времени свой герой, свой протагонист, который олицетворяет время и выявляет определенные черты никогда полностью не проявляюшегося лица. Застой выявил терпение, простодушие, нематериальный идеализм, слишком много обещавший; постперестройка вытащила из-за пазухи какую-то химеру — наглого, убогого, самодовольного плебея и хама. Hо какую карту откроет будущее, можно только гадать. Однако в том то и дело, что ни гадать, ни годить, ни терпеть — не было сил. Слишком долго он терпел (сказка о джине из запечатанной бутылки) в течение пятнадцати-двадцати лет своей сознательной жизни, прикипев к этому терпению, изловчившись добывать из него чудесный, прекрасный газированный кислород для перегонки его в не менее прекрасное сусло. Бог с ним, он уже не надеялся, что сусло станет вином, что его разольют по бутылкам, что его будут пробовать и причмокивать губами — хорошо, вкусно, божесвенно: вы прекрасный мастер, Борис Лихтенштейн!