– Держат. До судебного разбирательства. На церковном суде их приговаривают к наказанию; оно максимально приближено к совершённому преступлению. И в течение нескольких дней приводят приговор в исполнение. – Айвиль указал на равнину. – Или отправляют сюда, если человека и казнить вроде бы не за что, и отпускать нельзя.
– А вам такой расклад не нравится.
– Мне не нравится всё, что касается церковного суда.
К холму приблизились всадники и поехали вдоль подножия, поглядывая то на толпу в долине, то на Рэна и лорда Айвиля. На шеях воинов висели бляхи. Что на них изображено – сверху рассмотреть не представлялось возможным. В потёмках кольчуги казались чёрными. Выродки?..
– Преступников охраняют ваши люди? – спросил Рэн, ещё сомневаясь.
– Мои, – подтвердил Айвиль. – Другие здесь долго не выдерживают. И моих людей нельзя подкупить. Знатное Собрание платит, правда, немного, но…
– Что – но? – поинтересовался Рэн, не дождавшись продолжения.
– Выродки проходят здесь хорошую школу. Знаете, почему это место называется полем Живых Мертвецов?
– Потому что все они обречены, – предположил Рэн.
– Верно, – кивнул Айвиль. – Сюда отправляют нерадивых слуг, плутоватых крестьян и несостоявшихся преступников, которые замыслили что-то плохое, но не сумели довести дело до конца. В основном это мужчины. Женщин привозят редко. Кого-то сажают на год, кого-то приговаривают к десяти годам. Честно говоря, срок заключения ничего не значит. Люди лежат или сидят в клетках, скрючившись. Опорожняются в просветы между прутьями. Зимой замерзают, летом жарятся на солнце и задыхаются от вони собственного дерьма. Главное их наказание заключается в том, что их кормят и поят родственники. Узники – обуза для своей семьи. Сначала родственники приходят к ним раз в неделю, потом раз в месяц, а потом хоронят их заживо. Есть такие, кто сразу отказывается от помощи близких. Это случается редко. Все надеются на чудо. А чудес на свете нет.
– Кроме рождения ребёнка, – напомнил Рэн.
– Кроме зачатия и рождения ребёнка, – поправил Айвиль.
Рэн обвёл равнину взглядом. Сотни клеток – сотни живых мертвецов.
– Что делают с трупами?
– Складывают на краю поля и ждут неделю, когда за ними кто-то придёт. Как правило, никто не приходит. Тела сбрасывают в общую могилу. Этим занимаются монахи. Они ходят здесь, песни поют, молитвы читают. Только кому нужны молитвы? Богу нет дела до этих людей. И есть ли он?
Рэн искоса посмотрел на лорда Айвиля:
– Вы сочувствуете преступникам? Или мне показалось?
– Вам показалось.
Сквозь нескончаемый гомон и плач пробился голос:
– Помогите мне, пожалуйста! Миледи! Прошу вас! Я ни в чём не виноват!
Рэн оглянулся на мать. Она ехала между командиром отряда рыцарей и знаменосцем и, сжимая на груди полы плаща, смотрела перед собой.
– Ваша светлость! Не оставляйте меня здесь! Герцогиня Хилд, вернитесь!
Преступник определённо разбирался в символике знатных домов. Не желая ввязываться в неприятную историю, Рэн послал коня рысью. За спиной забряцали доспехи рыцарей, зазвенели кольчуги наёмников.
– Миледи! Пожалуйста!.. Белая кость. Кровь. Пурпурная кровь!
Сзади вдруг всё затихло. Рэн обернулся. Преградив отряду дорогу, Лейза всматривалась в кишащую людьми равнину.
– Я здесь! Здесь! – долетел крик. – Белая кость! Пурпурная кровь! Золотые крылья! Я здесь!
Лейза направила лошадь вниз.
– Миледи! – воскликнул Айвиль и ринулся к ней. – Это опасно! Стойте! Склоны размыло.
Выродок, отвечающий за безопасность матери герцога, схватил кобылу под уздцы и вынудил её остановиться. Лейза спешилась. Приподнимая подол платья, спотыкаясь и оскальзываясь, пошла на зов незнакомца.
– Я здесь! Миледи! Спасибо тебе, Господи! Я здесь!
– Мама! – крикнул Рэн и послал коня наискосок по склону.
Айвиль подоспел первым. Спрыгнув с коня, схватил Лейзу под руку как раз в тот миг, когда она чуть не упала.
– Что ты делаешь? – Рэн выбрался из седла и, готовый взорваться от злости, вцепился в другую руку матери. – Что! Ты! Делаешь!
Она посмотрела полубезумным взглядом:
– Найди его.
– Кого?
– Того, кто кричал.
– Сейчас найдём, миледи, – пообещал Айвиль. Дал знак своим людям и, продолжая держать Лейзу под локоть, повёл её по косогору.
Их и Рэна окружили рыцари и наёмники. К ним присоединились Выродки-надзиратели. Откуда-то появился факел. На вершине холма не чувствовалось зловоние грязных тел и испражнений: ветер дул в другую сторону. А здесь, внизу, смрад выедал глаза и застревал в глотке.
– Я допустил досадную ошибку, миледи, – проговорил Айвиль, прижимая перчатку к носу. – Разрешите мне её исправить.
Лейза была настолько взволнована, что не стала уточнять, о какой ошибке идёт речь, и просто кивнула.
Айвиль обратился к Выродку-телохранителю:
– Я разрешаю тебе в случае опасности притрагиваться к госпоже.
Справа прозвучало:
– Я тут! Тут! Белая кость!
– Выпустите моего отца, – послышалось слева. – Его оклеветали.
– Здесь мой сыночек, – раздался женский голос. – Ему всего пятнадцать. Спасите его!
Со всех сторон понеслось: «Он уже не может говорить… Она кашляет кровью… Отдайте мне брата…»