Читаем Днепр – солдатская река полностью

– Вот сволочь, на меня не пошёл. – И Иванок зашуршал листвой, обходя полянку.

«Древесная лягушка» лежала там, где застала её длинная, во весь рожок, очередь почти в упор. Ствол и затвор Пелагеиного автомата были тёплыми. И запах сгоревшего пороха всё ещё стоял над полянкой, запутавшись в сухих будыльях травы и раскидистых ветвях орешника. Автомат с откинутым прикладом лежал в двух шагах от «древесной лягушки» ближе к Воронцову. Где-то там, позади, в стволах берёз и осин застряли пули, выпущенные из автомата, который лежал теперь в нескольких шагах от Воронцова. Если бы хотя бы одна из них изменила траекторию своего полёта… Сейчас бы Кличеня или кто там, в десантном камуфляже, стоял над ним и разглядывал его автомат МР-40 и неловкую позу наповал срезанного точной очередью в упор. Дым короткой очереди, выпущенной из лежавшего на земле автомата, смешался с дымом длинной очереди, выпущенной Воронцовым. Его теперь не разделить. И земле, которая сейчас равнодушно впитывает кровь убитого, всё равно, чью кровь поглощать и растворять среди корней трав и деревьев. И самим деревьям, запрокинутым голыми ветвями в небо, всё равно, кто лежит сейчас под ними, человек в камуфляже «древесной лягушки» или кто-то другой.

Там, в окопах, Воронцов и не задумался бы над такими мелочами. Там они ничего не значили.

Он так и не подошёл к убитому, пока из орешника не появился Иванок.

– Ну что, твой лось? Или не твой? – спросил он Иванка.

– Он, Кличеня. Вот скотина. Готов. – И Иванок повернул носком сапога запрокинутую голову убитого.


Спустя час с небольшим они вернулись на хутор.

Воронцов протянул Радовскому автомат Кличени, запасные магазины и сказал:

– Ну что, пойдём?

– Надо идти, – ответил Радовский.

Из-за сосен вышел монах Нил и долго смотрел им вслед, пока их фигуры не превратились в тени и тени не исчезли среди подлеска, который всё ещё сиял в лесу разноцветным осенним сиянием.

Пуля летела над знакомыми местами. Нет, война отсюда не ушла. Самолёты взлетали с тылового аэродрома. Они тяжело отрывались от земли и ложились на курс в сторону заходящего солнца. Они несли тонны бомб. И тысячи пуль дремали в промасленных лентах скорострельных пулемётов, расположенных в кабинах стрелков. Работа войны продолжалась и здесь. Слишком глубоко здешняя земля пропиталась кровью солдат. Пройдёт год-другой, и, если война сюда не вернётся, вырастут новые травы, затянут песком и глиной окопы и воронки. Неужели и ей тогда валяться где-нибудь на нагретом солнцем песке? Или ржаветь в мокрой от дождя глине на коровьем выпасе?

Глава семнадцатая

Старший лейтенант Нелюбин оглянулся на овраг. Там было тихо. Неужели никого не осталось, с болью подумал он о своей роте. Не может быть. Наверняка остался кто-нибудь из пулемётчиков. Уцелевшие могли уйти к берегу, к батальону. Но что с батальоном, тоже неизвестно. Овраг, похоже, не занят никем. Немцы почему-то не спешат входить в него. Возможно, побаиваются, что он пристрелян с левого берега тяжёлой артиллерией. Медлят. Выжидают. Им лишние потери ни к чему.

– Звягин, – позвал он связиста, – надо всё же сходить в овраг. Посмотри там хорошенько. Может, кто остался? И рацию забери.

– Да кто там может остаться, старшой? Никого там уже нет. Вон, тихо как… А рация разбита! К чему она нам? Для отчёта, что ли? Что не бросили? Лучше гранат побольше взять, чем эту бандуру таскать!

Звягин конечно же боится. Что ж, любой бы испугался, окажись он на месте того, кому ползти сейчас через открытое пространство, а потом искать в овраге раненых.

– Эх, Кондратий Герасимович… – вздохнул Звягин, теребя ремень немецкой винтовки.

– Ты пойми, Звягин, что мне послать туда, кроме тебя, больше некого. А рацию закопай. Раз она разбита, закопай. Лопата у тебя есть?

– Да есть у меня лопата! – зло стиснул зубы связист. – А если я – отсюда, а они – оттуда?

– Тогда уходи. Мы прикроем. И вот что, на всякий случай: собираемся вон там, за перелеском. Там тоже должен быть овраг. Прорываться будет туда, к городу. К соседям.

Капитан-артиллерист вытащил из кобуры ТТ, проверил обойму, сказал:

– Я с ним пойду, старлей. Только вы без нас не уходите. Прикройте.

– Погоди-ка. – И Нелюбин снял с плеча немецкий автомат, который подобрал возле блиндажа. – На вот, возьми. И Звягина держись. Вы там, в артиллерии… Ну, идите.

Немцы молчали. Стрельба прекратилась и в овраге.

– Сейчас перегруппируются и пойдут траншею и овраг прочёсывать. – Младший сержант Пиманов сдвинул на затылок каску, прислушался.

– Конечно, пойдут, – отозвался Нелюбин. – Но они нас будут ждать там, перед оврагом. А мы пойдём в другую сторону. Так что давай, Пиманов, готовь своих людей к прорыву. Гранаты соберите. Там всё сгодится.

Только бы Звягина и капитана не прихватили в овраге, подумал он. Хотелось курить. Нелюбин вдруг вспомнил, что давно не курил.

Перейти на страницу:

Все книги серии Курсант Александр Воронцов

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза