Читаем Дневники. 1946-1947 полностью

То, что я раньше писал о тайном стремлении русского анархизма к монархии, равно как и каждого бунтаря и разбойника к покаянию (Раскольников), и что это нашло реализацию и материализацию в коммунизме - эта мысль очень большая, очень сложная, ее нельзя так бросить, как я ее бросил, ее надо поднять и нести, нести.

NB. Партия (большевиков) как сознание народа (голова), государство как орудие партии. Эсеры боялись государства...

Знаете ту снежинку, которая слетает с еще рыжего неба, но все больше и больше светящегося. Вот-вот вырвется солнце, но перед этим чуть-чуть сверху трухнет крупными снежинками, и вот одна снежинка, последняя, о которой я говорю, крупная, уже летит в солнечных лучах. Это бывает, когда свету заметно прибавилось и от этого начинаешь ждать чего-то еще, и вот это «еще» - редкий снег в солнечных лучах.

Помню, было мне в Булонском лесу как явление духа, что красота, добро и все хорошее существует в мире независимо от нас, а мы, отдельные люди, когда прикасаемся к ним, то спешим увиденное сделать своим. И тогда мы для смотрящего на нас со стороны как капельки пара, замерзая в кристаллы, тяжелеем и падаем. Небожители тогда, видя нас, может быть говорят по-своему, вроде чего-нибудь нашего: «снег пошел», мы же сами пишем картины, стихи сочиняем, объясняемся в любви, танцуем, поем, шепчем, как шепчутся и шепчутся снежинки между собой.

Две силы формируют мир, действуя одни в сходстве, другие в различии.

28

То, что в сходстве идет, мы сознаем как законы, то, что в различии - как личности.

Умирая, все идет в сходство, рождается в различие. И это все высказано в сказке о живой воде и о мертвой.

27 Января. Вчера «поместный собор»: братия собралась в глубокой пустыне, и один из них спросил: - Ну, а если это собралась нечистая сила, захватила храмы Божий и бесы оделись в ризы и стали служить. Как же при таком-то сомнении нам ходить в храмы? Тогда старцы погрузились в молчание долгое, трудное. И наконец, старейший из братии разрешил молчание и на вопрос о том, ходить ли в храмы даже и при том сомнении, ответил: - Надо ходить. И все это приняли, что надо ходить.

У верующего православного отца сын во время войны, приспособляясь к условиям военной жизни, поступил в комсомол. Отец извинил это ему и даже сам почувствовал себя «беспартийным большевиком». Но случилось, он встретил молодого человека, который был в больших боях, много раз был ранен, получил множество наград и, сохранив в чистоте веру отцов, обошелся без компромисса и не поступил в комсомол. С этого началось его расхождение с сыном, а сын приходил к тому, что комсомол совместим с православной верой. Спор их свелся, в конце концов, к вопросу о нравственной возможности быть православным коммунистом. Старец на это сказал: - Чего вы так беспокоитесь о том, как кому называться: если один называет себя православным, а поступает как свинья, так он же и есть свинья, а если коммунист работает для Бога, так в нем же и есть Бог.

Сколько страданий, сколько горя, сколько отупения в бессмысленном каторжном труде и усталости мертвой без утешения и расставания безвозвратного... Но ты, соловей, пой!

Мысль эта правильная о том, что Лютер, восставший на католицизм за личность, привел немцев к культу Pflicht

29

и к Гитлеру. К чему-то приведет нас поклонение Безликому? И не есть ли моя борьба в социализме - борьба за личность? Но эта борьба, как ясно вижу, теперь слепая: личность даже и во Христе не есть опора (но пой, пой, соловей!).

Щекин-Кротов читал свою будто бы принятую «Новым миром» статью о «Кладовой солнца». Ничего о статье сказать не могу: очень хвалит, очень любуется собой.

Много беседовал с Родионовым: женственная натура с сердечным умом.

28 Января. Надо бы подавать о финском домике для Истры, но как только подумаешь, что надо будет строиться, доставать деньги, гвозди, тес и т. п., то прямо тошнит. Не пора ли остановиться на том, что есть.

Больная наша на днях возвращается. Родионов сказал, что ближайшие два года мне будет трудно: Ляля будет занята болезнью матери, а у меня будто бы непременно будет мелькать мысль: поскорее бы умерла. Я на это ему сказал, что вот уже шесть лет живу с Лялей, а теща все умирает, и Ляля и я прикованы к ней, и я очень страдаю от невозможности жить с Лялей, как хочется. Но ни разу я не позволил себе подумать о конце тещи.

- Константин Сергеевич, - сказал я, - я люблю Лялю и она меня любит не меньше, в этом источнике я нахожу себе силу запрета думать о худом. А потом еще я часто думаю, что без тещи этой едва ли было бы мне лучше. Мне даже, когда очень начинают хвалить в литературе, становится не по себе, как будто переел. Так и счастье это без тещи <Приписка при перепечатке: неправда. - М. П. >.

NB. В «Соборянах» учитель достал кости мертвеца и учится по ним анатомии, а мать учителя, просвирня, просит похоронить «его» (т. е. личность человека, носившего эти кости). Так встречается философия материи с философией личности (идеализм) в их извечной борьбе (вода живая и вода мертвая).

30

Перейти на страницу:

Все книги серии Дневники

Дневники: 1925–1930
Дневники: 1925–1930

Годы, которые охватывает третий том дневников, – самый плодотворный период жизни Вирджинии Вулф. Именно в это время она создает один из своих шедевров, «На маяк», и первый набросок романа «Волны», а также публикует «Миссис Дэллоуэй», «Орландо» и знаменитое эссе «Своя комната».Как автор дневников Вирджиния раскрывает все аспекты своей жизни, от бытовых и социальных мелочей до более сложной темы ее любви к Вите Сэквилл-Уэст или, в конце тома, любви Этель Смит к ней. Она делится и другими интимными размышлениями: о браке и деторождении, о смерти, о выборе одежды, о тайнах своего разума. Время от времени Вирджиния обращается к хронике, описывая, например, Всеобщую забастовку, а также делает зарисовки портретов Томаса Харди, Джорджа Мура, У.Б. Йейтса и Эдит Ситуэлл.Впервые на русском языке.

Вирджиния Вулф

Биографии и Мемуары / Публицистика / Документальное
Дневники: 1920–1924
Дневники: 1920–1924

Годы, которые охватывает второй том дневников, были решающим периодом в становлении Вирджинии Вулф как писательницы. В романе «Комната Джейкоба» она еще больше углубилась в свой новый подход к написанию прозы, что в итоге позволило ей создать один из шедевров литературы – «Миссис Дэллоуэй». Параллельно Вирджиния писала серию критических эссе для сборника «Обыкновенный читатель». Кроме того, в 1920–1924 гг. она опубликовала более сотни статей и рецензий.Вирджиния рассказывает о том, каких усилий требует от нее писательство («оно требует напряжения каждого нерва»); размышляет о чувствительности к критике («мне лучше перестать обращать внимание… это порождает дискомфорт»); признается в сильном чувстве соперничества с Кэтрин Мэнсфилд («чем больше ее хвалят, тем больше я убеждаюсь, что она плоха»). После чаепитий Вирджиния записывает слова гостей: Т.С. Элиота, Бертрана Рассела, Литтона Стрэйчи – и описывает свои впечатления от новой подруги Виты Сэквилл-Уэст.Впервые на русском языке.

Вирджиния Вулф

Биографии и Мемуары / Публицистика / Документальное

Похожие книги

100 великих гениев
100 великих гениев

Существует много определений гениальности. Например, Ньютон полагал, что гениальность – это терпение мысли, сосредоточенной в известном направлении. Гёте считал, что отличительная черта гениальности – умение духа распознать, что ему на пользу. Кант говорил, что гениальность – это талант изобретения того, чему нельзя научиться. То есть гению дано открыть нечто неведомое. Автор книги Р.К. Баландин попытался дать свое определение гениальности и составить свой рассказ о наиболее прославленных гениях человечества.Принцип классификации в книге простой – персоналии располагаются по роду занятий (особо выделены универсальные гении). Автор рассматривает достижения великих созидателей, прежде всего, в сфере религии, философии, искусства, литературы и науки, то есть в тех областях духа, где наиболее полно проявились их творческие способности. Раздел «Неведомый гений» призван показать, как много замечательных творцов остаются безымянными и как мало нам известно о них.

Рудольф Константинович Баландин

Биографии и Мемуары
100 рассказов о стыковке
100 рассказов о стыковке

Р' ваших руках, уважаемый читатель, — вторая часть книги В«100 рассказов о стыковке и о РґСЂСѓРіРёС… приключениях в космосе и на Земле». Первая часть этой книги, охватившая период РѕС' зарождения отечественной космонавтики до 1974 года, увидела свет в 2003 году. Автор выполнил СЃРІРѕРµ обещание и довел повествование почти до наших дней, осветив во второй части, которую ему не удалось увидеть изданной, два крупных периода в развитии нашей космонавтики: с 1975 по 1992 год и с 1992 года до начала XXI века. Как непосредственный участник всех наиболее важных событий в области космонавтики, он делится СЃРІРѕРёРјРё впечатлениями и размышлениями о развитии науки и техники в нашей стране, освоении космоса, о людях, делавших историю, о непростых жизненных перипетиях, выпавших на долю автора и его коллег. Владимир Сергеевич Сыромятников (1933—2006) — член–корреспондент Р РѕСЃСЃРёР№СЃРєРѕР№ академии наук, профессор, доктор технических наук, заслуженный деятель науки Р РѕСЃСЃРёР№СЃРєРѕР№ Федерации, лауреат Ленинской премии, академик Академии космонавтики, академик Международной академии астронавтики, действительный член Американского института астронавтики и аэронавтики. Р

Владимир Сергеевич Сыромятников

Биографии и Мемуары
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное