Я думаю, что нет. Кстати, у Анохина есть понятие «акцептор действия»[113]
, а я на основании своих экспериментов назвал его не «акцептор действия», а «акцептор результатов действия». Помню, я заметил у дочери, когда она была ребенком, что если перед ней висят игрушки, а она лежит, то сначала научается попадать ручками на эту игрушку, а потом уже научается ухватить ее. Нужен между этими событиями интервал времени. Я даже включил это наблюдение в главы о нервной системе, которые были в учебнике Бабского. Дело в том, что когда вы что-то предпринимаете, то «модель результата» у вас уже есть. И потом вы сопоставляете ожидаемое и полученное. Что такое условные рефлексы в ВНД? Вами движет желаемая модель результата. А затем самое интересное – отклоняется стрелка оптимального управления, и тогда у ребенка крик, он хочет есть! А у взрослого? Я хочу вас видеть и жду, пока не увижу, чтобы сопоставить, сделать наложение ожидаемого и увиденного. Когда есть совпадение, это доставляет удовольствие. Я назвал это «нервный центр чешется»…Когда я с ним виделся, он уже не работал. Надо сказать, что травили всех, кто был не в русле павловского учения. У меня первый раз диссертацию разгромили потому, что у меня получилось, что торможение развивалось не там, где у Павлова. У меня – на пути к анализатору, а у Павлова – на анализаторе!
Не думаю. Павлов был не такой человек, который искал компромисса, гнул всегда свое. Как только он встречал талантливого человека, он его «отселял». Беритова он отселил в Грузию, Купалова – на кафедру, Анохина еще куда-то… Он моментально таких из своего коллектива выводил. Он стоял на своей точке зрения и буквально не обращал внимания на критику. Беритов писал, что в первой главе у Павлова дается предположение, а во второй – это считается уже доказанным, и на основании этого доказанного дается новое предположение. И на этом – еще новый этаж. Беритов ругал Павлова. Павлов на это не обращал никакого внимания, он просто ни с кем не спорил. Он на всю эту критику плевал. Помню, после той сессии, где всех разгромили и во всех институтах стали строить камеры условных рефлексов, я должен был строить такую камеру в Институте биохимии, и мне сказали, что это будет стоить 30 литров спирта. Директор института сказал: «Я тебе их дам, но если попадешься – я ничего не знаю». Это было где-то в 1950–1951 году. Поэтому я поил работяг в камере, выносить нельзя было. Пейте, но только в камере. Так я построил камеру условных рефлексов и только начал опыты – настал 1953 год, и всех нас уволили.
Это был низкооплачиваемый институт, и Гурфинкель еще помог. Здесь недалеко, на Ленинском проспекте.
Да. А до этого там работал Николай Александрович, после него профессор Бабский. Они там создали стабилограф, сделали много приборов. Бабский ушел в Академию наук украинскую. Когда я пришел туда, то стал изучать книжку Николая Александровича. До этого я его знал мало. В 1957 году я уже перешел в Институт Вишневского (а до этого я еще работал в Институте курортологии) и стал бывать на семинарах Гельфанда, где бывал Николай Александрович.
Год или два.
Нет, там его уже не было.
Я получал 120 рублей, а в Институте курортологии мне дали 220. Там я познакомился со Львом Лазаревичем Шиком и затем перешел в Институт Вишневского к нему. Надо сказать, что в Институте протезирования я занимался больными после полиомиелита, у которых выпадала та или иная мышца, и им вместо нее перешивали другую (например, вместо четырехглавой выпавшей пересадка делалась с бицепса). И пользоваться этой мышцей они должны были научиться – они должны были уловить движение, когда это получается. Я начал электромиографией заниматься в Институте протезирования. Потом я занялся зеркальным письмом – глядя в зеркало, испытуемый пытался соединить точки.