Два предмета казались всего больше не на своем месте в этой прекрасно убранной комнате. Один – большая карта, или землемерский план земель и лесов, начерченный, по-видимому, уже довольно давно, почерневший от дыма и засаленный кое-где пальцами. Другой предмет был портретом сурового старика в пуританском костюме, написанном грубою, но смелой кистью и с замечательно сильным выражением характера в лице.
У маленького столика, перед горящими английскими морскими углями, сидел мистер Пинчон и пил кофе, к которому он приобрел привычку во Франции. Это был очень красивый мужчина средних лет, в парике, спускавшемся локонами на плечи. Кафтан его был из синего бархата, с галунами по обшлагам и вокруг петель, а длинный его камзол сверкал в отсвете горевшего в камине огня своим золотым шитьем. При входе Сципиона, который ввел к нему плотника, мистер Пинчон немного повернулся, но потом принял свое прежнее положение и продолжал медленно допивать чашку кофе, не обращая внимания на гостя, за которым он посылал. Он не намерен был выказать грубости – он покраснел бы от такого поступка, – но ему не приходило в голову, чтобы человек в положении Моула имел претензию на его учтивость или сколько-нибудь о ней заботился.
Плотник, однако, подошел прямо к камину и встал так, чтоб смотреть в лицо мистеру Пинчону.
– Вы за мной присылали, – сказал он, – не угодно ли вам объяснить, в чем ваша нужда: мне нельзя терять времени.
– Я виноват, – сказал спокойно мистер Пинчон. – Я не намерен был отнимать у тебя время без вознаграждения. Тебя зовут, я думаю, Моул – Томас или Мэтью Моул. Ты сын или внук мастера, который строил этот дом?
– Мэтью Моул, – отвечал плотник, – сын того, который построил этот дом, внук настоящего владельца земли.
– Я знаю тяжбу, на которую ты намекаешь, – заметил мистер Пинчон с невозмутимым равнодушием. – Я очень хорошо знаю, что мой дед был принужден прибегнуть к помощи закона для поддержания своего права на землю, на которой построено это здание. Не станем возобновлять спора по этому предмету. Дело это было решено в свое время – решено справедливо, разумеется, и, во всяком случае, невозвратно. Но хотя это довольно странно, есть тут одно обстоятельство, о котором я хочу с тобой поговорить; и эта старая вражда – говорю не в обиду тебе, – эта раздражительность, которую ты сейчас обнаружил, также не совсем чужда делу.
– Если вам на что-нибудь нужно, мистер Пинчон, – сказал плотник, – мое естественное чувство обиды, так извольте, пользуйтесь им.
– Ловлю тебя на слове, приятель Моул, – подхватил владетель семи шпилей с улыбкою, – твоя наследственная досада, прав ты или нет, может иметь влияние на мои дела. Ты, я думаю, слыхал, что род Пинчонов со времен моего деда до сих пор еще доказывает непризнанное право на обширные земли на востоке?
– Часто слыхал, – отвечал Моул, и при этом, говорят, на его лице мелькнула улыбка. – Часто слыхал от отца.
– Это право, – продолжал мистер Пинчон, помолчав с минуту, как будто размышляя, что бы такое значил смех плотника, – это право готово было уже быть признано перед смертью моего дедушки. Люди, знакомые с ним близко, знали, что он не такой был человек, который бы затянул дело, встретив какое-нибудь затруднение. Напротив, полковник Пинчон был вполне человек практический, очень хорошо знакомый с общественными и частными делами и не мог обольщать себя неосновательными надеждами или решиться на план, который было бы невозможно исполнить. Поэтому надобно полагать, что у него были основания, неизвестные его наследникам, добиваться с такой уверенностью успеха в притязании на восточные земли. Словом, я уверен – и мои советники-юристы соглашаются с моим мнением, подтверждаемым притом до некоторой степени и фамильными нашими преданиями, – я уверен, что дед мой владел каким-то актом, необходимым для решения этого дела, но этот акт исчез с того времени.
– Весьма быть может, – сказал Мэтью Моул, и опять, говорят, на лице его мелькнула мрачная улыбка, – но что общего может иметь плотник с великими делами дома Пинчонов?
– Может быть, ничего, – отвечал мистер Пинчон, – а может быть, и много общего!