Читаем Дождливое лето полностью

Конечно, управлять самолетом, строить дома, руководить хозяйством и вести археологические раскопки должны специалисты. Но все перечисленные выше великие дилетанты и были специалистами: Шлиман не только раскапывал Трою, но и весьма оборотисто занимался коммерцией; Бородин был профессором органической химии, а Тацит — проконсулом провинции Азия. Или вот еще один хрестоматийный пример: как-то некий морской капитан, а после него некий летчик взялись за перо и снискали славу в качестве писателей. И летчик и капитан были хорошим летчиком и надежным капитаном.

Однако что, собственно, я хочу доказать? Что быть дилетантом хорошо? Но самому же эта мысль представляется сомнительной. Всегда ли хорошо? Жизнь сложна, и то, что нравится в одном случае, в другом может оказаться ужасным. Музицирующий доктор нас умиляет, но кто согласится лечиться у музыканта, который вдруг вздумает врачевать?

Впрочем, тут возможен и другой взгляд: бренькающий на фортепьянах любитель серьезному музыканту кажется небось пошляком, а графоман у настоящего поэта вызывает брезгливость. Или это тоже не так?

Посягну на большее, рискну сказать, что все мы в чем-то дилетанты. А иногда даже не «в чем-то», а как раз в том, что сами считаем главным своим занятием. Разве не кажутся нам наивными дилетантами люди, пытающиеся рассказать, объяснить природу гения? Будто это возможно! И великий ученый — разве не дилетант он перед лицом Господа Бога? Я называю этим именем то сцепление сил, которое управляет миром…

Так или иначе, но тетя Женя была  п р е к р а с н ы м  дилетантом. Даже если в дилетантстве и есть что-либо плохое, к ней оно не прилипло.

Да и Зоин муж Олег — такой же. Конечно, душа и мозг всего предприятия — Зоя, но двигатель, мотор — Олег с его незаконченным инженерным образованием. Бросил все и пошел за ней, а еще говорят, что любовь стала пережитком прошлого… Как бы не так! Сам он, правда, только ухмыляется, когда разговор заходит об этом, но факт есть факт. Растворился мужик в женином деле и рад этому.

А может, археология или золотоискательство (археологи не простят, что я два этих понятия поставил рядом) были его нераскрытым, до поры тайным для него самого призванием? Тоже может быть.

Вот ведь что оказалось важным: удачливый человек с легкой рукой. Такой, скажем, пойдет в компании за грибами — наберет больше всех, будет удачливее, всех на рыбалке, на охоте. Его удачливость сработала и здесь. Когда в ковше экскаватора оказались какие-то черепки и железки (строители, по правде говоря, на них не обратили внимания; подобрал их в отвале лесник с нижнего кордона, и уже от него весть пошла дальше), Олег тут же примчался на трассу газопровода. Походил вдоль траншеи там, где попадались черепки, оглядел это поросшее ковылем, открытое всем ветрам неуютное место. Никого, к счастью, рядом не было. Строители «гнали план» и ушли со своими машинами дальше. Потом взял лопату, отошел на несколько шагов в сторону и начал копать. У них это называется: заложить разведочный шурф.

Крымские горы сложены в основном известняками. В обнажениях — голый, костяного цвета, изъеденный влагой и ветрами пористый камень, карровые поля, а на этих полях поражает правильность, геометричность, что ли, линий, похожих на борозды исполинского плуга. Природа любит играть в геометрию, вычерчивать окружности, параболы, а здесь — прямые… Сверху карры кажутся шероховатой поверхностью гор, идти по ним трудно, все время выбираешь, куда ступить. Они наводят на мысль, будто яйла стремится защитить себя от людей, от овец, от прочей твари.

Мое собственное представление о каррах: зубы дракона. Но никогда и никому я не умел объяснить его.

Однако голые карровые поля больше свойственны восточным яйлам. В других местах их задернило, природа словно набросила на камень зеленое покрывало. Только кое-где из земли торчат источенные временем, оплывшие, похожие на черепа камни. И сквозь глазницы — полынь, ковыль. Почвы мало — на один штык.

Олег рыл неторопливо, спокойно, без азарта. (Так сам теперь говорит. Я не очень в это верю. Хотя, может, и впрямь был спокоен, потому как ничего слишком уж интересного не ожидалось — причины для таких ожиданий не было. Подумаешь, обломки керамики!.. Да в Крыму они встречаются чуть ли не повсюду…) Во втором или третьем копке с лопаты свалился комок, упал, рассыпался, и явилось чудо — золотая монета.

«Почему именно здесь копал, а не рядом?» — «Не знаю». — «Чутье, внутренний голос?» — «Не помню».

А собственно, какой в этих вопросах смысл? Я бы наверняка ничего не нашел. А он пару раз ткнул лопатой и — открытие.

Не обломок амфоры, не кость, не даже наконечник стрелы, а редчайшая (это, правда, поняли чуть позже) золотая монета.

Но опять-таки не о том речь. Монета, другая, третья… За все время их было найдено немало. Денарии Августа (сребреники) попадались особенно часто, выглядели как новенькие — хоть сейчас снова пускай в оборот…

Перейти на страницу:

Похожие книги

Плаха
Плаха

Самый верный путь к творческому бессмертию – это писать sub specie mortis – с точки зрения смерти, или, что в данном случае одно и то же, с точки зрения вечности. Именно с этой позиции пишет свою прозу Чингиз Айтматов, классик русской и киргизской литературы, лауреат самых престижных премий, хотя последнее обстоятельство в глазах читателя современного, сформировавшегося уже на руинах некогда великой империи, не является столь уж важным. Но несомненно важным оказалось другое: айтматовские притчи, в которых миф переплетен с реальностью, а национальные, исторические и культурные пласты перемешаны, – приобрели сегодня новое трагическое звучание, стали еще более пронзительными. Потому что пропасть, о которой предупреждал Айтматов несколько десятилетий назад, – теперь у нас под ногами. В том числе и об этом – роман Ч. Айтматова «Плаха» (1986).«Ослепительная волчица Акбара и ее волк Ташчайнар, редкостной чистоты души Бостон, достойный воспоминаний о героях древнегреческих трагедии, и его антипод Базарбай, мятущийся Авдий, принявший крестные муки, и жертвенный младенец Кенджеш, охотники за наркотическим травяным зельем и благословенные певцы… – все предстали взору писателя и нашему взору в атмосфере высоких температур подлинного чувства».А. Золотов

Чингиз Айтматов , Чингиз Торекулович Айтматов

Проза / Советская классическая проза
Общежитие
Общежитие

"Хроника времён неразумного социализма" – так автор обозначил жанр двух книг "Муравейник Russia". В книгах рассказывается о жизни провинциальной России. Даже московские главы прежде всего о лимитчиках, так и не прижившихся в Москве. Общежитие, барак, движущийся железнодорожный вагон, забегаловка – не только фон, место действия, но и смыслообразующие метафоры неразумно устроенной жизни. В книгах десятки, если не сотни персонажей, и каждый имеет свой характер, своё лицо. Две части хроник – "Общежитие" и "Парус" – два смысловых центра: обывательское болото и движение жизни вопреки всему.Содержит нецензурную брань.

Владимир Макарович Шапко , Владимир Петрович Фролов , Владимир Яковлевич Зазубрин

Драматургия / Малые литературные формы прозы: рассказы, эссе, новеллы, феерия / Советская классическая проза / Самиздат, сетевая литература / Роман
Жестокий век
Жестокий век

Библиотека проекта «История Российского Государства» – это рекомендованные Борисом Акуниным лучшие памятники мировой литературы, в которых отражена биография нашей страны, от самых ее истоков.Исторический роман «Жестокий век» – это красочное полотно жизни монголов в конце ХII – начале XIII века. Молниеносные степные переходы, дымы кочевий, необузданная вольная жизнь, где неразлучны смертельная опасность и удача… Войско гениального полководца и чудовища Чингисхана, подобно огнедышащей вулканической лаве, сметало на своем пути все живое: истребляло племена и народы, превращало в пепел цветущие цивилизации. Желание Чингисхана, вершителя этого жесточайшего абсурда, стать единственным правителем Вселенной, толкало его к новым и новым кровавым завоевательным походам…

Исай Калистратович Калашников

Проза / Историческая проза / Советская классическая проза