– Есть на то веские причины. Слушай архивнимательно. – И уже другим тоном, соответствующим ситуации: – Я попал в переделку. Меня похитили. Требуют выкуп, миллион баксов. Говорю от них. Какие, к черту, шутки, слушай и не перебивай. Дине, упаси бог, пока ничего не говори, скажи, мол, отец бизнес покупает, нужны наличные деньги. Придумай что-нибудь, почему не звоню сам. Только попроси срочно снять деньги со счета. Дине покамест ни слова, умоляю!
– Костя, я могу говорить открыто? Нас не слушают? – голос друга дрожит, вибрирует.
– Полагаю, нет.
Я немедленно свяжусь с Фэ-Бэ-Эр и сообщу о твоем похищении. У них контора в Москве, пускай вместе с русскими ищут. Это тебе не навредит?
– Мне в моем положении ничего уже навредить не может.
Понял. Начинаю действовать. Энимал выдергивает мобильник:
– Хватит. Завтра позвонишь опять.
К вечеру просится Костя в туалет. Энимал Зайцу команду дает – проводи. Все у них продумано: ведет Заяц Костю в чулан.
Ссы в ведро, Американец. А срать захочешь, выйдем во двор. Теплого гальюна в доме нет, извини.
Туалет гальюном обычно моряки называют. Провожатый его, видать, на флоте служил – недаром якорь вытатуирован на правой руке ниже локтя. Ну и что даст тебе эта информация, дорогой Костя, спрашивает себя и головой качает: ничего не даст.
Отношения его с бандюками пока вполне нормально складываются: не угрожают, не бьют, даже кормят – два бутерброда с вареной колбасой и спитой чай. И таблетки приносят по его просьбе. Лыбятся: валяй, Американец, глотай пилюли, ты нам здоровенький нужен. Пока нужен, Энимал многозначительно добавляет.
Вновь вспоминает Костя утро злосчастного дня, цепочку случайностей: и про связь, почему-то оборвавшуюся, и про таблетки, и про паспорт; каждый божий день с любым человеком подобное происходит и забывается бесследно, придаешь значение этому лишь тогда, когда случается что-то, тогда видишь во всех этих мелочах предзнаменование, знак некий, посланный свыше, однако не понятый, не прочувствованный.
На ночь приковывают Костю к кровати и оставляют одного, кинув дерюжку, чтобы укрылся. Ночь июльская, теплая, сквозь приоткрытое окно с линялыми занавесками в цветочек запахи проникают, шорохи доносятся, потрескивания, мышь где-то шебуршит, но ни гула машин, ни голосов отдаленных, ни собачьей брехни, ни кошачьего любовного стенания. На отшибе дом стоит, в стороне от дорог и жилья, поди обнаружь. И выглядит дом, как Костя замечает, необжитым, запущенным. Может, пустовал поллета, пока гостя заморского не доставили в наручниках.
Сна нет, полудрема, лежать может на спине и правом боку, на левый повернуться браслет мешает; буравчиком мысли посверливают: сможет ли друг-редактор Дину убедить, ничего толком ей не рассказав, сколько придется маяться в заточении, а главное, оставят ли в живых после получения денег… Каких денег? Никто Дине снять такую сумму наличными не позволит, рассчитывать на это – обманывать себя и бандюков, не больно в этих делах смыслящих. Но долго водить их за нос не удастся.
Тихо в доме, спят бандюки. Эх, проволочку бы тонюсенькую, засунет ее Костя в отверстие наручника, повернет раз-другой, снимет металл ненавистный – и в окно. Только бы его и видели. Сползает осторожненько с кровати, скрипнувшей панцирной сеткой, ложится на пол, насколько наручник позволяет, шарить начинает левой рукой под кроватью – а вдруг бабеха какая обронила шпильку, булавку или заколку. Нет, на давно не метенном полу пусто, только слой пыли. Опять забирается на кровать, лежит в оцепенении. Неужто ничего придумать нельзя…
И тут аритмия начинается. Как тогда в госпитале, а может, хуже: пульс то заходится в дикой пляске, то бьет невпопад, то трепещет. Веселенькое дело. Если больше полсуток продлится, может инсульт случиться.
Под утро приходит пульс в норму, и измученный Костя засыпает. Будит его пение соловья, такие рулады выводит с пощелкиванием – заслушаешься. Но лучше бы тишина и никаких птиц, о воле напоминающих. Входит в комнату Заяц – в тельнике, джинсах и босиком.
– Ну, Американец, как спалось?
В гальюн веди, срать хочу, – грубо-приказным тоном Костя.
– Приспичило, значит, пойдем. Не в кровать же…
Отщелкивает наручник от кровати, рывком Костю поднимает, рот скотчем, заранее приготовленным, залепляет, на голову мешок. Руки Костины за спину заводит и браслетами фиксирует. Вперед заходит, берет Костю за брючный ремень и тянет за собой. Странно, зачем сейчас-то мешок? Вчера днем по приезде без мешка вели.
– Здесь порожек, ноги поднимай, – предупреждает.
Они уже во дворе, трава в росе под ногами, Костя чувствует. Заяц-поводырь по-прежнему за ремень тянет. Со стороны, наверное, та еще картина, но кто увидит? Никто. Скрип ржавых петель, дверца сортира, должно быть. Вталкивает Заяц его в дурно пахнущее пространство, снимает мешок и наручники.
– Сри, Американец. А это тебе на подтирку, – и сует газетные листки смятые.